= Скачать песни кавказку. Лето Господне - Православная электронная библиотека читать

Праздники

Великий позиция

Чистый тяжелый день

Я просыпаюсь через резкого света на комнате: нагишом какой-то свет, холодный, скучный. Да, нынче Великий Пост. Розовые занавески, со охотниками равно утками, уж сняли, эпизодически аз многогрешный спал, равным образом благодаря этому где-то обнаженно равно невыразительно на комнате. Сегодня у нас Чистый Понедельник, равным образом совершенно у нас во доме чистят. Серенькая погода, оттепель. Капает после окном – равно как плачет. Старый выше- токарь по дереву – “филёнщик” Горкин, сказал вчера, ась? мясопуст уйдет – заплачет. Вот равно заплакала – кап... кап... кап... Вот она! Я смотрю в растерзанные бумажные цветочки, назолоченый крендель “масленицы” – игрушки, принесенной прожитое изо бань: отсутствует ни медведиков, ни горок, – пропала радость. И радостное вещь копошится на сердце: новое весь теперь, другое. Теперь ужак “душа начнется”, – Горкин вчерашнего дня рассказывал, – “душу готовиться надо”. Говеть, поститься, для Светлому Дню готовиться.

– Косого ко ми позвать! – слышу моя персона вопль отца, сердитый.

Отец далеко не уехал в соответствии с делам: свой число сегодня, строгий, – самобытно кричит отец. Случилось что-нибудь важное. Но однако спирт но его простил из-за пьянство, отпустил ему безвыездно грехи: накануне был прощеный день. И Василь-Василич простил всех нас, приближенно равно сказал во столовой получи и распишись коленках – “всех прощаю!”. Почему а кричит отец?

Отворяется дверь, входит Горкин из сияющим медным тазом. А, масленицу выкуривать! В тазу знойный адоба равно мятка, да сверху них поливают уксусом. Старая моя нянька Домнушка ходит вслед Горкиным равным образом поливает, во тазу шипит, равным образом подымается прокисший пар, – священный. Я да в эту пору его слышу, с дали лет. Священный... – таково называет Горкин. Он обходит углы равно шепотом колышет тазом. И надомной колышет.

– Вставай, милок, никак не нежься... – ласково говорит симпатия мне, всовывая шайка подо полог. – Где симпатия у тебя тут, масленица-жирнуха... да мы от тобой ее выгоним. Пришел Пост – отгрызу у волка хвост. На хмурый базар из тобой поедем, Васильевские певчие напевать будут – “душе моя, душе моя” – заслушаешься.

Незабвенный, сакральный запах. Это пахнет Великий Пост. И Горкин положительно особенный, – равно как торжественный будто. Он пока что до самого свету сходил на баню, попарился, лан всегда чистое, – очищенный пока понедельник! – всего лишь казакинчик старый: нынче постоянно самое затрапезное наденут, в такой мере “по закону надо”. И преступление смеяться, равно надлежит помаслить голову, во вкусе Горкин. Он об эту пору ест не принимая во внимание масла, а голову надо, в соответствии с закону, “для молитвы”. Сияние ото него идет, ото седенькой бородки, совершенно серебряной, с расчесанной головы. Я знаю, ась? спирт святой. Такие – угодники бывают. А образина розовое, по образу у херувима, с чистоты. Я знаю, что такое? некто насушил себя черных сухариков из солью, да всё шутцпункт довольно от ними беспробудно чаепитие – “за сахар”.

– А отчего папаша сердитый... сверху Василь-Василича так?

– А, грехи... – со вздохом говорит Горкин. – Тяжело равно как переламываться, пока что всегда строго, пост. Ну, равно сердются. А твоя милость держись, ради душу думай. Такое время, целое эквивалентно в качестве кого последние часы пришли... по части закону-то! Читай – “Господи-Владыко живота моего”. Вот равно достаточно весело.

И моя особа принимаюсь перелистывать относительно себя давеча выученную постную молитву.

В комнатах шепотом равно пустынно, пахнет священным запахом. В передней, накануне красноватой иконой Распятия, аспидски старой, с покойной прабабушки, которая ходила согласно старой вере, зажгли постную, голого стекла, лампадку, равно нынче симпатия хорэ негасимо светиться впредь до Пасхи. Когда зажигает отец, – согласно субботам спирт самовольно зажигает совершенно лампадки, – денно и нощно напевает приятно-грустно: “Кресту Твоему поклоняемся, Владыко”, равным образом автор этих строк напеваю ради ним, чудесное:

И свято-е... Воскресе-ние Твое
Сла-а-вим!

Радостное вплоть до слез бьется на моей душе да светит, ото сих слов. И видится мне, из-за вереницею дней Поста, – Святое Воскресенье, во светах. Радостная молитвочка! Она ласковым в количестве светит на сии грустные бытие Поста.

Мне начинает казаться, зачем ныне прежняя живот кончается, равным образом необходимо замышляться ко праздник жизни, которая будет... где? Где-то, возьми небесах. Надо прополоть душу ото всех: грехов, равным образом вследствие этого совершенно повсеместно – другое. И в некоторой степени особенное подле нас, невидимое равно страшное. Горкин ми рассказал, зачем в настоящий момент – “такое, в качестве кого руководитель расстается не без; телом”. Они стерегут, дабы осознать душу, а дух трепещет равно плачет – “увы мне, окаянная я!” Так равно во ифимонах ныне читается.

– Потому они чуют, в чем дело? им развязка подходит, Иисус воскреснет! Потому да должность даден, чтоб ко церкви храниться больше, Светлого Дня дождаться. И малограмотный помышлять, понимаешь. Про земное безграмотный помышляй! И трезвонить всё-таки станут: помни... по-мни!.. – поокивает возлюбленный круглым счетом славно.

В доме открыты форточки, равным образом слышен стенающий равно именующий звон – по-мни.. по-мни... Это жалостный колокол, объединение грешной душе плачет. Называется – минорный благовест. Шторы со окон убрали, равным образом короче нынче по-бедному, перед самой Пасхи. В гостиной надеты серые чехлы в мебель, лампы завязаны на коконы, равно инда единственная картина, – “Красавица держи пиру”, – закрыта простынею.

Преосвященный что-то около посоветовал. Покачал головой унывно равным образом прошептал: “греховная равно соблазнительная картинка!” Но отцу куда нравится – ёбаный шик! Закрыта равно печатная картинка, которую батюшка называет чего-то – “прянишниковская”, что бородатый церковнослужитель пляшет, а старик его метлой колотит. Эта жуть понравилась преосвященному, смеялся даже. Все свои бог строги, равным образом на затрапезных платьях вместе с заплатами, равно ми велели примерить курточку от продранными локтями. Ковры убрали, не грех в настоящий момент проворно кататься до паркетам, да всего лишь страшно, Великий Пост: раскатишься – да сломаешь ногу. От “масленицы” нигде ни крошки, ради да духу малограмотный было. Даже заливную осетрину отдали вчерашний день возьми кухню. В буфете остались самые расхожие тарелки, со бурыми пятнышками-щербинками, – великопостные. В передней стоят миски из желтыми солеными огурцами, со воткнутыми во них зонтичками укропа, равным образом не без; рубленой капустой, кислой, всплошь посыпанной анисом, – такая прелесть. Я хватаю щепотками, – вроде хрустит! И даю себя обещание отнюдь не скоромиться умереть и невыгодный встать огулом пост. Зачем скоромное, которое губит душу, разве равным образом минус того однако вкусно? Будут тушить компот, действовать картофельные котлеты из черносливом равным образом шепталой, горох, маковый гренок вместе с красивыми завитушками изо сахарного мака, розовые баранки, “кресты” сверху Крестопоклонной... мороженая халтура от сахаром, заливные орехи, обсахаренный миндаль, овощ моченый, бублики равно сайки, сарга кувшинный, пастила рябиновая, нежирный московад – лимонный, малиновый, из апельсинчиками внутри, халва... А жареная гречневая неразбериха не без; луком, забухать кваском! А постные пирожки не без; груздями, а гречневые блины вместе с луком по части субботам... а каша со мармеладом на первую субботу, какое-то “коливо”! А миндальное молочко со белым киселем, а киселек темно-красный от ванилью, а...великая кулебяка получи и распишись Благовещение, со вязигой, от осетринкой! А калья, необыкновенная калья, вместе с кусочками холодный икры, от маринованными огурчиками... а моченые яблоки за воскресеньям, а талая, сладкая-сладкая “рязань”... а “грешники”, не без; конопляным маслом, со хрустящей корочкой, из теплою пустотой внутри!.. Неужели равно со временем , куда как до сей времени уходят изо этой жизни, полноте такое постное! И благодаря чего всегда такие скучные? Ведь весь – другое, равным образом много, где-то бесчисленно радостного. Сегодня привезут главнейший льдом да начнут заполнять подвалы, – вполне патио завалят. Поедем получи и распишись “постный рынок”, идеже нытье стоит, грандиозный моросящий рынок, идеже моя особа отродясь неграмотный был... Я начинаю прянуть с радости, хотя меня останавливают:

– Пост, безвыгодный смей! Погоди, гляди сломаешь ногу.

Мне делается страшно. Я смотрю сверху Распятие. Мучается, Сын Божий! А Бог-то вроде же... во вкусе но Он допустил?..

Чувствуется ми во этом великая энигма – Бог.

В кабинете кричит отец, стучит кулаком равным образом топает. В онсица день! Это симпатия сверху Василь-Василича. А токмо быль простил. Я боюсь завернуть во кабинет, дьявол меня решительно выгонит, “сгоряча”, – да притаиваюсь ради дверью. Я вижу на щелку широкую спину Василь-Василича, красную его шею равно затылок. На шее играют складочки, на правах гармонья, спинка шатается, а огромные кулаки выкидываются назад, что кого-то отгоняют, – злого духа? Должно быть, дьявол да неотложно единаче “подшофе”.

– Пьяная морда! – кричит отец, выстукивая кулаком в области столу, бери котором подпрыгивают со звоном груды денег. – И до настоящего времени пьян?! В онсица славный день! Грешу со вами, не без; чертями, прости, Господи! Публику чуточку невыгодный убили для катаньи?! А идеже был болван-приказчик? Мешок со выручкой потерял... получи триста целковых! Спасибо, старик-извозчик, Бога пока что помнит привез... во ногах у него забыл?! Вон во деревню, расчет!..

– Ни во одном глазе, будь-п-кой-ны-с... на баню ходил-парился... очищенный понедельник-с... целое на бане, не без; пяти часов, во вкусе полагается... — докладывает, нагибаясь, Василь-Василич да безвыездно отталкивает кого-то сзади. – Посчитайте... всегда сполна-с... хозяйское пожертвование у меня... во огне никак не тонет, на воде малограмотный горит-с... чисто-начисто...

– Чуть безвыгодный изувечили публику! Пьяные, со гор катали? От квартального от Пресни писулька мне... Чем сие пахнет? Докладывай, во вкусе было.

– За тыщу выручки-с, посчитайте. Билеты докажут, всё-таки цело. А эдак было. Я после квартального, правда... ошибся... за хозяйского антиресу. К ночи пьяные навалились, – катай! маслену скатываем! Ну скатили дилижан, кричат – жоще! Восьмеро сели, а широкий Кудрявый сверху коньках никак не стоит, заморился от обеда, совершенно катал... ну, под градусом маленько...

– А ты, трезвый?

– Как стеклышко, самого квартального держи санках токмо прокатил, неуставший был... А меня на пленение взяли! А видишь так-с. Навалились нате меня со Таганки мясники... из блинами возьми много приезжали, равно от кульками... Очень мы им пондравился...

– Рожа твоя пьяная понравилась! Ну, ври...

– Забрали меня силом возьми дилижан, по-гнал нас Антошка... А они меня наоборот держут, приказать безвыгодный дозволяют. Лети-им вместе с гор...не дай Бог... вижу, испаряться нам... Кричу – Антоша, пятками режь, задерживай! Стал обуздывать пятками, резать... безусловно от ручки сорвался, по-под дилижан, а дилижан три раза перевернулся бери во всех отношениях лету, меня на сие место... вместе с живоглот нажгло-с... А там, дураки, не принимая во внимание мой глазу... разный дилижан выпустили от пьяными. Петрушка Глухой повел... ну, в свою очередь крохотку ради проводов масленой невыгодный ни капельки тверезый...В нас равно ударило, восемь человек! Вышло сокрушение, согласен Бог уберег, на днище наше ударили, пробили, а язык исключительно пораскидало... А с годами беспристрастный гонят, Васька безвыгодный вслед за свое рукоделие взялся, ага получи и распишись полгоре свалил всех, одному ногу зацепило, пим валеный, спасибо, уберег через полома. А так бы нас всех побило... лежали да мы не без; тобой нате льду, получи и распишись самом для ходу... Ну, писарь полицейский стал пужать, документ писать, а ему полицейский воспретил, смертоубийства безграмотный было! Ну, ваш покорнейший слуга писаря повел во листоран, а писатель здесь грозился напечатать фамилию вашу...и ему солянки велел подать... равным образом выпили-с! Для хозяйского антиресу-с. А полицейский велел на девять часов вершина мира закрыть, по части закону, почти Великий Пост, с тем было понизив голос да благородно... безвыездно веселения, воеже с целью тишины.

– Антошка вместе с Глухим как, лежат?

– Уж на бане парились, целы. Иваня Иваныч фершал смотрел, велел тертого хрену лещадь затылок. Уж капустки просят. Напужался был я, безо памяти обана вчерась лежали, от... сотрясения-с! А аз многогрешный по сию пору уладил, поехал домой, да... голову ми поранило что до дилижан, мнема пропала...один мешочек мелочи равно забыл-с... верно особенный так-таки извозчик-то, сороковничек парение ваше семейный круг знает!

– Ступай... – упавшим голосом говорит отец. – Для такого дня расстроил... Говей тута со вами!.. Постой... Нарядов нынче нет, прикажешь зазимок с сараев принять... двадцать возов льда впоследствии обеда прикатить со Москва-реки, по части особому наряду, дашь сообразно три гривенника. Мошенники! Вчера прощенье просил, а ни пустозвонство никак не доложил относительно скандал! Ступай от око долой.

Василь-Василич видит меня, смотрит сонно равным образом показывает руками, можно представить хочет сказать: “ну, ни следовать что!” Мне его какая досада равно побойтесь бога из-за отца: во имярек значительный день, грех!

Я протяжно стою равным образом никак не решаюсь – войти? Скриплю дверью. Отец, во сером халате, скучный, – ваш покорнейший слуга вижу его нахмуренные брови, – считает, деньги. Считает бегло равно ставит столбиками. Весь пища на серебре равно меди. И окна на столбиках. Постукивают счеты, почокивают медяки и– гулко – серебро.

– Тебе чего? – спрашивает возлюбленный строго. – Не мешай. Возьми молитвенник, почитай. Ах, мошенники... Нечего тебе слонов продавать, учи молитвы!

Так его весь расстроило, сколько равно никак не ущипнул следовать щечку.

В мастерской лежат получи и распишись стружках, у самой печки, камень Глухой да широкий Кудрявый. Головы у них обложены листьями кислой капусты, — “от угара”. Плотники, сходившие на баню, отдыхают, починяют полушубки равно армяки. У окошка читает Горкин Евангелие, кричит для всю мастерскую, на правах дьячок. По складам читает. Слушают молчаливо равным образом невыгодный курят: запрещено получи и распишись огулом пост, ото Горкина; могут топать возьми двор. Стряпуха, стараясь невыгодный шикать да слушать, наминает во огромных чашках мурцовку-тюрю. Крепко воняет редькой равным образом капустой. Полупудовые ковриги дымящегося пища лежат горой. Стоят ведерки из квасом равно не без; огурцами. Черные часишки стучат скучно. Горкин читает-плачет:

– ..и вси... свя-тии... ангелы от Ним.

Поднимается шершавая башка Антона, глядит получи меня мутными глазами, глядит получи и распишись беспогодица огурцов держи лавке, прислушивается ко напевному чтению святых слов... – равным образом тихим, просящим, жалобным голосом говорит стряпухе:

– Ох, кваску бы... огурчика бы...

А Горкин, качая пальцем, читает уж строго: “Идите ото Меня... на огнь вечный... уготованный диаволу да аггелам его!..”

А часики, на тишине, – чи-чи-чи...

Я понизив голос сижу равным образом слушаю.

После унылого обеда, на общем молчании, папа всегда покамест расстроен, – аз многогрешный скучно хожу кайфовый дворе да ковыряю снег. На мелкий биржа поедем токмо завтра, а ко ефимонам рано. Василь-Василич равно как меланхолично ходит, расстроенный. Поковыряет снег, постоит. Говорят, равно харчеваться невыгодный садился. Дрова поколет, сосульки метелкой посбивает... А ведь овчинка выделки стоит равно ломает ногти. Мне его бог жалко. Видит меня, беретка лопаточку, смотрит сверху нее что-то да отдает – ни слова.

– А после который изругали! – грустно говорит дьявол мне, глядючи сверху крыши. – Расчет, говорят, бери... вслед за тридцать-то лет! Я у Иванка Иваныча до этого времени служил, у дедушки... со мальчишек... Другие у себя нажили, трактиры пооткрывали из ваших денег, а ваш покорный слуга вот... расчет! Ну, прощусь, во деревню поеду, работать ни у кого малограмотный стану. Ну, пускай им Господь простит...

У меня перехватывает во горле через сих слов. За что?! равно во некоторый день! Велено всех прощать, равно прожитое всех простили равно Василь-Василича.

– Василь-Василич! – слышу аз многогрешный блеяние отца равным образом вижу, что отец, во пиджаке равно шапке, борзо соглашаться ко сараю, идеже автор сих строк беседуем. – Так как бы а это, за билетным книжкам получается выручки для тысяче, а денег держи триста рублей больше? Что из-за чудеса?..

– Какие принимать – целое ваши, а чудесов туточки нет, – говорит во сторону, равным образом строго, Василь-Василич. – Мне ваши деньги... у меня снова фигура возьми шее!

– А твоя милость безграмотный серчай, чучело... Ты меня знаешь. Мало ли у человека неприятностей.

– А так, что-нибудь вчерашнего дня ломились бери горы, масленая... да задорные, невыгодный желают ждать... швыряли деньгами на кассыю, а билета далеко не хотят... никак не воры мы, говорят! Ну, сбирали кто такой где. Я из всех сумок повытряс. Ребята наши надежные... ну, пятерку пропили, может... лишь только да всего. А я... пишущий эти строки вашего добра... Вот у меня, гляди вашего всего!.. – уж кричит Василь-Василич да немедленно вывертывает карманы куртки.

Из одного кармана вылетает в фирн надгрызенный отрывок черного хлеба, а изо другого кусок соленого огурца. Должно быть, никак не ожидал сего равно самовластно Василь-Василич. Он нагибается, конфузливо подбирает равным образом принимается схватывать снег. Я смотрю получи и распишись отца. Лицо его однажды осветилось, зеницы блеснули. Он борзо пусть будет так ко Василь-Василичу, беретка его после плечища равно трясет сильно, бог сильно. А Василь-Василич, выпустив лопату, игра стоит свеч задом равным образом молчит. Так да кончилось. Не сказали они ни слова. Отец бурно уходит. А Василь-Василич, помаргивая, кричит, в качестве кого всегда, лихо:

– Нечего проклажаться! Эй, робята... забирай лопаты, фирн убирать... пак подвалят – некуда складывать!

Выходят отдохнувшие задним числом обеда плотники. Вышел Горкин, вышли равным образом Антонка от Глухим, потерлись снежком. И пошла ловкая работа. А Василь-Василич смотрел равно медленно, ужас удовлетворенный чем-то, дожевывал огурчик да хлеб.

– Постишься, Вася? – посмеиваясь, говорит Горкин. – Ну-ка покажи себя, лопаточкой-то... блинки-то повытрясем.

Я смотрю, по образу взлетает снег, по образу отвозят его во корзинах для саду. Хрустят лопаты, слышится рыканье, пахнет острою редькой равным образом капустой.

Начинают унывно разглашать – помни... по-мни... – для ефимонам.

– Пойдем-ка на церкву, Васильевские у нас настоящее поют, – говорит ми Горкин.

Уходит приодеться. Иду равно я. И слышу, наравне изо окна сеней папа бравурно кличет:

– Василь-Василич... зайди-ка получи и распишись минутку, братец.

Когда автор шуба со двора почти призывающий благовест, Горкин ми говорит взволнованно, – дрожит у него голос:

– Так равно поступай, вместе с папашеньки модель бери... невыгодный обижай в жизни не людей. А особливо, если об душе надо... пещи. Василь-Василичу четвертной вексель выдал интересах говенья... ми как и четвертной, ни из-за что... десятникам согласно пятишне, а робятам по мнению полтиннику, ради снег. Так гляди равно обходись не без; людьми. Наши робята хо-рошие, они це-нют...

Сумеречное небо, испаряющийся клейковатый снег, призывающий благовест... Как сие давненько было! Теплый, можно подумать весенний, ветерок... – мы равным образом об эту пору его слышу во сердце.








Ефимоны

Я еду ко ефимонам не без; Горкиным. Отец задержался дома, равным образом Горкин достаточно после старосту. Шлюзы с свечного ящика у него на кармане, равным образом некто всё-таки позванивает ими: приходится быть, ему приятно. Это на певом месте мое стояние, да посему ми чуток страшно. То были службы, а нынче медянка пойдут стояния. Горкин молчит да безвыездно бедственно вздыхает, через грехов подобает быть. Но какие а у него грехи? Он как-никак капли безупречный — старехонький равным образом сухой, наравне равно совершенно святые. И сызнова плотник, а изо плотников бесчисленно самых больших святых: равно Сергий Преподобный был плотником, равно свято чтимый Иосиф. Это самое святое дело.

– Горкин, — спрашиваю его, – а вследствие этого стояния?

– Стоять надо,– говорит он, поокивая мягко, во вкусе равно до сей времени владимирцы. – Потому, наравне возьми Страшном Суду стоишь. И бойся! Потому – их-фимоиы.

Их-фимоны... А у нас называют – ефимоны, а Марьюшка-кухарка говорит хоть “филимоны”, положительно смешно, как из а явствует сова равным образом лимоны. Но сие запрещено беспричинно думать. Я спрашиваю у Горкина, а с каких щей но филимоны, Марьюшка говорит?

– Водан прегрешение со тобой. Ну, какие тебе филимоны... Их-фимоны! Господне ответ с древних век. Стояние – самокритика со слезьми. Ско-рбе-ние... Стой равно шопчи: Боже, очисти мя, грешного! Господь тебя равным образом очистит. И во землю кланяйся. Потому, их-фимоны!..

Таинственные слова, священные. Что-то во них... Бог да ась? ты Нравится ми равно “яко кадило до Тобою”, да “непщевати вины что до гресех”, – сие аз многогрешный выучил во молитвах. И до настоящий поры – “жертва вечерняя”, личиной пишущий сии строки ужинаем на церкви, да от нами Бог. И вновь – радостные слова: “чаю Воскресения мертвых”! Недавно аз многогрешный думал, аюшки? сие тама дают мертвым в соответствии с воскресеньям чаю, равно со булочками, по образу нам. Вот глупый! И пока что нравится новое название “целому-дрие”, – будто бы лязг слышится? Другие сие слова, безвыгодный наши: Божьи сие слова.

Их-фимоны, стояние.. во вкусе личиной та бытье подходит, небесная, идеже уж отнюдь не мы, а души. Там – прабабушка Устинья, которая сороковушка парение малограмотный вкушала мяса равным образом число равно ноченька молилась вместе с кожаным ремешком по части священной книге. Там равно удивительные Мартын-плотник, да мазила Прокофий, которого хоронили нате Крещенье во ёбаный мороз, зачем симпатия никак не оттает до самого самого Страшного Суда. И волею божию помре не далее как через скарлатины Васька, какой-никакой сверху Рождестве Христа славил, равно об одной караулке чеботарь Зола, певший стих оборона Ирода, — много-много. И однако да мы вместе с тобой тама приставимся, пусть даже в всяк час! Потому равным образом стояние, равным образом ефимоны.

И повсюду сейчас по сию пору – такое. Серое небо, скучное. Оно таким образом как бы предлогом ниже, равно постоянно притихло: да в родных местах стали подалее равным образом притихли, равным образом семя загрустили, идут, наклонивши голову, всегда на грехах. Даже в поддатии снег, в канун до сей времени эдак хрустевший, снег получи и распишись голову почернел да мякнет, стал во вкусе толченые орехи, халва-халвой,– положительно его охмелеть нате площади. Будто да снежище стал грешный. По-другому каркают вороны, словно бы их отчего-то душит. Грехи душат? Вон, в березе после забором, что-то около изгибает шею, якобы гусак клюется.

– Горкин, а вороны приставятся получай Страшном Суде?

Он говорит – сие неизвестно. А равно как а получи и распишись картинке, идеже Страшный Суд?.. Там равным образом звери, равным образом птицы, равно крокодилы, равно неодинаковые киты-рыбы несут на зубах голых человеков, а Господь сидит у золотых весов, со всеми ангелами, равным образом деньги злые благовония со вилами держат дневник всех грехов. Эта загляденье висит у Горкина нате стене вместе с иконками.

– Пожалуй что такое? равно все скотина воскреснет... — задумчиво говорит Горкин, — А после почто но судить! Она — скотина неразумная, из нее взятки гладки. А твоя милость никак не думай насчет глупости, никак не такое время, безвыгодный помышляй.

Не такое время, моя особа сие чувствую. Надо грустить равным образом неграмотный помышлять. И неожиданно – воздушные разноцветные шары! У Митриева трактира мотается из шарами парень, следует быть, пьяный, а белые половые его пихают. Он рвется на ресторан от шарами, моргалы болтаются да трещат, а некто ругается нехорошими словами, что такое? следует чайку попить.

– Хозяин выгнал вслед за безобразие! – говорит Горкину половой.– Дни строгие, а симпатия вместе с масленой всегда прощается, шарашник. Гости обижаются, по сию пору черным словом...

– За гляделки подавай..! – кричит хлопец ужасными словами.

– Извощики спичкой ему прожгли. Не ходи без времени, у нас строго.

Подходит информированный будочник равно бог весть куда уводит парня.

– Сажай его “под шары”, Бочкин! Будут ему шары...– кричат половые вслед.

– Пойдем уж... грехи от сим народом! – вздыхает Горкин, волоком меня.– А хорошо, стро-го стало... блюдет выше- Митрич. У него пока что да сахарку далеко не подадут ко парочке, а всё-таки не без; изюмчиком. И куда по всем статьям ндравится порядок. И машину для перву неделю запирает, равным образом лампадки во всех направлениях горят, афонское эфироль жгет, через Пантелемона. Так блюде-от..!

И ми нравится, зачем блюдет. Мясные получи и распишись площади закрыты. И Коровкин закрыл колбасную. Только рыбная Горностаева открыта, хотя никого нет народу. Стоят короба снетка, свесила караван отмякшая сизая белуга, ястык на окоренке красная, не без; воткнутою лопаточкой, коробочки из копчушкой. Но ноль без палочки ничто далеко не покупает, прежде субботы. От закусочных пахнет грибными щами, поджаренной картошкой из луком; на каменных противнях слякоть гороховый, позволительно ломтями резать. С санных полков спускают пузатые бочки вместе с подсолнечным и, черным маслом, хлюпают-бултыхают жестянки-маслососы, — пошла работа! Стелется засасывающий дух, — теплым печеным хлебом. Хочется теплой корочки, только упущение да думать.

– Постой-ка, — приостанавливается Горкин сверху площади,– никоим образом контия Базыкин конец Жирнову-покойнику сготовил, народ-то смотрит? Пойдем поглядим, бери мертвые телега теперь вздевать будут. Обязательно ему...

Мы форвард ко мрачный равно посудной лавке Базыкина. Я никак не люблю ее: издревле посередке гроб, равным образом румяненький старичок Базыкин обивает его серебряным глазетом либо — либо лиловым плисом от белой крахмальной выпушкой с синевато-белого коленкора, шуршащего, на правах стружки. Она ми напоминает чем-то кружевную оборочку держи кондитерских пирогах,– какая жалость впериться да страшно. Я безвыгодный хочу идти, хотя Горкин тянет.

В накопившейся не без; крыши луже игра стоит свеч черная гробовая колесница, какая-то пустая, голая, запряженная черными, похоронными конями. Это безвыгодный не мудрствуя лукаво лошади, на правах у нас: сие особенные кони, мурашки по коже ползают худые равным образом долгоногие, со голодными желтыми зубами да тонкой шеей, словно бы ненастоящие. Кажется мне, – постукивают во них кости.

– Жирнову, что-то ли? – спрашивает у народа Горкин.

– Ему-покойнику. От удара во банях помер, а гляди олигодон равным образом “дом” сготовили!

Четверо оборванцев ставят держи колесницу грандиозный гроб, “жирновский”. Снизу симпатия – что колода, темный, бери искрасна-золоченых пятках, много сияет лаком, хоть пахнет. На округлых его боках, в кругу золочеными скобами, набиты херувимы изо позлащенной жести, не без; раздутыми щеками на лаке, со уснувшими круглыми глазами. Крылья у них разрезаны равным образом гнутся, да цепляют. Я смотрю в выпушку обивки, бери шуршащие трубочки изо коленкора, боюсь забрести вовнутрь... Вкладывают шумящую перинку, – посредством реденький коленкор сквозится сено,– жесткую мертвую подушку, поднимают подбитую атласом крышку да смутно хлопают на пустоту. Розовенький Базыкин суетится, подгибает флигель у херувима, накрывает суконцем, подтыкает, садится не без; краю равным образом кричит Горкину:

– Гробок-то! Сам когда-а снова у меня дубочек пометил, сфера ему небесное, а нам поминки!.. Ну, вместе с Господом.

В глазах у меня остаются херувимы со раздутыми щеками, бледные трубочки оборки... равно стукко пустоты на ушах. А звон призывает – по-мни.. по-мни..

– В Писании-то в качестве кого верно– “человек, будто трава”... – говорит невесело Горкин.– Еще на ране былое у нас со гор катался, Василь-Василич с уважения сам по себе скатывал, а вот... Рабочие его рассказывали, приманка блины вчерашнего дня ел истинно поужинал-заговелся, получи суп не без; головизной приналег, далеко не воздержался... несомненно кулебячки, верно кваску кувшинчик... Встал на четверка часа, сделай так на бани выпариться пользу кого поста, Левон его равно парил, у нас, на дворянских... А первоначальный пар, знаешь, жесткий, ударяет. Посинел-посинел, все еще цирульника привели, пиявки ставить, а олигодон возлюбленный го-тов. Теперь стрела-змея там...

Кажется мне, почто последние бытие приходят. Я понизив голос поднимаюсь согласно ступеням, да постоянно поднимаются тихо-тихо, точно бы равным образом они боятся. В ограде покашливают певчие, хлещутся нотами мальчишки. Я вижу толстого Ломшакова, что у нас обедал получи и распишись Рождестве. Лицо у него получается до этого времени желтее. Он сидит в выступе ограды, нагнув голову во дымчатый шарф.

– Уж постарайся, Сеня, “Помощника" -то,– ласково просит Горкин,– “И прославлю Его, Бог-Отца Моего” поворчи погуще.

– Ладно, поворчу...– хрипит Ломшаков изо живота равно вынимает подковку вместе с маком.– В больницу велят ложиться, душит... Октаву сейчас Батырину отдали, спирт медянка поведет орган-то, получай “Господи Сил, помилуй нас”. А бери «душе моя» аз многогрешный трону, никак не беспокойся. А во Благовещенье бери кулебячку безвыгодный не волнуйся позвать, напомни старосте...– хрипит Ломшаков, заглатывая подковку вместе с маком.– С прошлого возраст вашу кулебячку помню.

– Привел бы Господь дожить, а кулебячка будет. А дишканта малограмотный подгадят? Скажи, в грешники по мнению пятаку дам.

– А вслед виски?.. Ангелами воспрянут.

В храме однажды особенно пустынно, тихо. Свечи от паникадил убрали, сняли со икон венки да ленты: для Пасхе до этого времени хорош новое. Убрали равным образом сермяга со приступков, да коврики из амвона. Канун да аналои одеты на черное. И ризы получи и распишись престоле — великопостные, черное вместе с серебром. И в великом Распятии, по “адамовой головы”, — серебряная полотно вместе с черным. Темно по части углам равно на сводах, редкие свечки теплятся. Старый церковнослужитель читает пустынно-глухо, что во полусне. Стоят, преклонивши головы, вздыхают. Вижу моя особа нашего плотника Захара, птичника Солодовкина, мясника Лощенова, Митриева – трактирщика, какой блюдет, равным образом многих, кого аз многогрешный знаю. И всегда преклонили голову, равно постоянно вздыхают. Слышится дых да шепоточек – “о, Господи...”. Захария стоит только бери коленях равным образом всечасно кладет поклоны, стукается лбом на пол. Все во самом затрапезном, темном. Даже барышни неграмотный хихикают, равным образом мальчишки стоят у амвона смирно, их безвыгодный гоняют богаделки. Зачем ужак днесь гонять, в отдельных случаях последние период подходят! Горкин из-за свечным ящиком, а меня поставил ко аналою да велел чопорно слушать. Батюшка пришел сверху середину церкви для аналою, в свой черед преклонив голову. Певчие начали только-только слышно, скорбно, можно подумать ретивое вздыхает, —

По-мо-щник равным образом по-кро-ви-тель
Бысть ми закачаешься спасе-ние...
Сей мо-ой Бо-ог...

И начались ефимоны, стояние.

Я слушаю страшные слова: – “увы, окаянная моя душе”, “конец приближается”, “скверная моя, окаянная моя... душе-блудница... кайфовый тьме остави мя, окаянного!..”

Помилуй мя, Бо-же– поми-луй мя!..

Я слышу, в качестве кого у батюшки на животе урчит, думаю в рассуждении блинах, касательно головизне, по отношению Жирнове. Может не откладывая угаснуть равно батюшка, как бы Жирнов, да аз многогрешный могу умереть, а Базыкин хорошенького понемножку делать гроб. “Боже, очисти мя, грешного!” Вспоминаю, который у меня мокнет нут во чашке, размок пожалуй... зачем нате пища полноте пареный кочень капусты от луковой кашей равным образом грибами, равно как ввек во Чистый Понедельник, а у Муравлятникова горячие баранки... “Боже, очисти мя, грешного!” Смотрю держи диакона, сверху левом крылосе. Он настоящее безграмотный служит почему-то, имеет смысл во рясе, вместе с дьячками, равно большой его живот, кажется, уже раздулся. Я смотрю в его утроба равным образом думаю, как много спирт съел блинов равным образом какой-либо интересах него жилище надо, эпизодически помрет, побольше, нежели в целях Жирнова даже. Пугаюсь, сколько приближенно грешу-помышляю,– равным образом падаю бери колени, на страхе.

Душе мо-я... ду-ше-е мо-я-ааа,
Возстани, что-нибудь спи-иши,
Ко-нец при-бли-жа...аа-ется..

Господи, приближается – Мне делается страшно. И во всем страшно. Скорбно вздыхает батюшка, дьякон опускается в колени, прикладывает для дойки руку равным образом игра стоит свеч так, склонившись. Оглядываюсь – да вижу отца. Он нужно у Распятия. И ми уж далеко не страшно: спирт здесь, со мной. И вдруг, ужасная мысль: умрет да он!.. Все должны умереть, умрет равным образом он. И совершенно наши умрут, равно Василь-Васнлич, равно любезный Горкин, да несчастный жизни сделано никак не будет. А возьми томик свете?.. “Господи, сделай так, с целью ты да я до этого времени умерли после этого сразу, а после этого воскресли!” – молюсь моя персона во паркет равно слышу, во вкусе через батюшки пахнет редькой. И махом мысли мои – во другом. Думаю насчёт грибном рынке, много моя персона поеду завтра, по отношению наших горах на Зоологическом, которые, пожалуй, ныне растают, насчёт чае вместе с горячими баранками... На слух шепчет Горкин: “Батырин поведет, слушай... “Господи Сил”... И мы слушаю, наравне популярный об эту пору Батырин ведет октавой —

Го-споди Си-ил
Поми-луй на-а...а...ас!

На душе легче. Ефимоны кончаются. Выходит нате бима батюшка, век целесообразно равно слушает, что церковнослужитель читает равно читает. И вот, начинает, воздыхающим голосом:

Господи равно Владыко живота моего...

Все падают троекратно в колени равным образом следом замирают, шепчут. Шепчу равным образом аз многогрешный – как дюжина раз: Боже, очисти мя, грешного... И снова падают. Кто-то раком треплет меня согласно щеке. Я знаю, кто. Прижимаюсь спиной, да ми ни плошки далеко не страшно.

Все поуже разошлись, на храме нимало темно. Горкин считает деньги. Отец уехал получай панихиду до Жирнову, наши всегда во Вознесенском монастыре, да автор этих строк дожидаюсь Горкина, сижу в стульчике. От воскового огарочка сверху ящике, идеже стоят во стопочках медяки, прыгает согласно своду равно в области стене огромная призрак через Горкина. Я долготно слежу вслед тенью. И во храме тени, тихонько ходят. У Распятия теплится синяя лампада, грустная. “Он воскреснет! И весь воскреснут!” – будто кайфовый мне, равным образом горячие струйки бегут изо души ко глазам. – Непременно воскреснут! А это... всего-навсего держи промежуток времени страшно...”

Дремлет моя душа, устала...

– Крестись, равно пойдем... – пугает меня Горкин, равно баритон его отдается с алтаря. – Устал? А грядущее снова стояние. Ладно, ваш покорнейший слуга тебе грешничка куплю.

Уже вовсе темно, так фонари уже малограмотный горят, – так, мутновато во небе. Мокрый снежок идет. Мы переходим площадь. С пекарен густее доносит хлебом, – для теплу пойдет. В лубяные тобоган валят ковриги вместе с грохотом; всего только хлебушком равным образом живи теперь. И ми чешется хлебушка. И Горкину равно как хочется, а у него полоз таковский зарок: сверху говенье одни сухарики. К лавке Базыкина да взирать боюсь, всего лишь уголочком глаза; в дальнейшем красочный свет, “молнию” зажгли, надлежит быть. Еще кому-то..? Да нет, невыгодный надо...

– Глянь-ко, ещё мотается! – мажорно говорит Горкин. – Он самый, у бассейны-то!..

У сизой бассейной башни, бери середине площади, есть смысл намеднишний человек равно мочит почти краном голову. Мужик держит его шары.

– Никак безвыездно со шарами никак не развяжется!.. — смеются люди.

– Это я-та неграмотный развяжусь?! – встряхиваясь, кричит недоросль равным образом ешь — не хочу приманка шары.– Я-та?.. сего дерьма-та?! На!..

Треснуло,– да метнулась связка, потонула на темневшем небе. Так до сей времени равно ахнули.

– Вот равно развязался! Завтра грыбами заторгую... а сейчас черняга ко Митреву пойдём пить... шабаш!..

– Вот равным образом очистился... ай истинно парень! – смеется Горкин. – Все грехи нате высота поднебесная полетели.

И моя особа думаю, который парни – молодчина. Грызу единаче утепленный грешник, поджаристый, глотаю со дымком ранневесенний воздух, — главнейший яровой вечер. Кружатся во небе галки, стукают из крыш сосульки, булькает во водостоках звонче...

– Нет, безвыгодный галки это, – говорит, прислушиваясь, Горкин, – грачи летят. По гомону их знаю... самые грачи, грачики. Не ростепель, а весна. Теперь по-шла!..

У Муравлятникова пылают печи. В проволочное окошечко видно, в духе вываливают бери снег уместительный харчи поджаристые баранки с корзины, с печи только. Мальчишки длинными иглами вместе с мочальными хвостами складно подхватывают их во вязочки.

– Эй, Мураша... давай-ко твоя милость нам вместе с ним горячих вязочку... из пылу, из жару, получи и распишись деньги пару! Сам Муравлятников, бородища во лопату, приподнимает сетку равным образом подает ми первую вязочку горячих.

– С Великим Постом, кушайте, сударь, для здоровьице... самое наше постное угощенье – бараночки-с.

Я благодушно прижимаю горячую вязочку для груди, у шеи. Пышет печеным жаром, баранками, мочалой теплой. Прикладываю ланиты – жжется. Хрустят, горячие. А будущее полноте поразительный день! И потом, равным образом сызнова потом, много-много, – равно однако чудесные.







Мартовская капеж

...кап... кап-кап... кап... кап-кап-кап...

Засыпая, однако слышу я, наравне шуршит сообразно железке после окошком, постукивает сонно, податливо – сие весеннее, обещающее – кап-кап... Это малограмотный жалобный дождь, равно как зарядит, бывало, бери неделю: сие веселая мартовская капель. Она вызывает солнце. Теперь олигодон кругом капель:

Под сосенкой – кап-кап...

Под елочкой – кап-кап...

Прилетели грачи, – в настоящее время контия пойдет, пойдет. Скоро да разлив хлынет, рыбу будут подхватывать наметками – пескариков, налимов, – принесут все ведро. Нынче снега большие, по сию пору говорят; возьмется складно – поплывет однако Замоскворечье! Значит, зальет да водокачку, да бани станут... будем держи плотиках кататься.

В тревожно-радостном полусне слышу пишущий эти строки это, по сию пору торопящееся – кап-кап – Радостнее следовать ним стучится, который непременно, будет, равным образом оно-то мешает спать.

..кап-кап... кап-кап-кап... кап-кап...

Уже тараторит согласно железке, попрыгивает-пляшет, вроде большой дождь.

Я просыпаюсь по-под сие таратанье, да первая моя мнение — "взялась!". Конечно, зимцерла взялась. Протираю шары спросонок, да меня ослепляет светом. Полог вместе с моей кроватки сняли, когда-никогда ваш покорный слуга спал, – во доме большая стирка, великопостная, – окна помимо занавесок, да экий день-деньской чудесный, подобный веселый, точно бы равным образом в отлучке поста. Да который-нибудь литоринх сегодня равно пост, кабы пришла весна. Вон по образу капеж играет... – тра-та-та-та! А теперича поедем из Горкиным после Москва-реку, на самый “город”, держи дробный рынок, идеже – всегда считается – как бы праздник.

Защурив глаза, пишущий эти строки вижу, наравне во комнату льется солнце. Широкая золотая полоса, похожая в новенькую доску, подозрительно влезает во комнату, да на ней суетятся золотники. По таким полосам, с Бога, спускаются из неба Ангелы, – моя персона знаю в области картинкам. Если бы ко нам спустился!

На крашеном полу равным образом держи лежанке лежат золотые окна, вовсе косые равно узкие, равно черные получай них крестики скосились. И предварительно того прозрачны, сколько пусть даже пузырики-глазочки видны равным образом пятнышки... да зайчики, гомосексуалист равным образом красный! Но отколе но сии зайчики, равным образом благодаря этому беспричинно бьются? Да сие вовсе неграмотный зайчики, а вроде предлогом пасхальные яички, прозрачные, в духе дымок. Я смотрю держи остановка – шары! – Это мои зенки гуляют: вьются после форточкой, другой породы сейчас день-деньской гуляют: ваш покорный слуга их выпустил накутиться возьми воле, с тем пожили дольше. Но они поуже кончились, повисли да мотаются получи ветру, в солнце, да свет их делает живыми. И круглым счетом чудесно! Это они играют бери лежанке, в качестве кого зайчики, – ну, совсем, на правах пасхальные яички, лишь архи взрослые равно живые, чудесные. Воздушные яички, – аз многогрешный таких никогда в жизни безвыгодный видел. Они напоминают Пасху. Будто они спустились не без; неба, как бы Ангелы.

А блеска до сей времени больше, больше. Золотой искрой блестит отдушник. Угол нянина сундука, обитого новой жестью со пупырчатыми разводами, снежным огнем горит. А графин получи и распишись лежанке светится разноцветными огнями. А милые обои... Прыгают журавли да лисы, уж веселые, ибо аюшки? весны дождались, – сие какие подружились, аж покумились у кого-то нате родинах, – самые веселые обои, И пушечка моя, наравне золотая... равно сыплются золотые перлы из крыши, сыплются часто-часто, вьются, во вкусе золотые нитки. Весна, весна!..

И гвалт вслед окном, особенный.

Там галдят, как ломают что-то. Крики возьми лошадей да грохот... – неграмотный набивают ли погреба? Глухо доходит вследствие стекла бас Василь-Василича, как кричит на подушку, же стекла во всяком случае дребезжат:

– Эй, погоди у меня, робята... для обеду чтобы..!

Слышен равно альт Горкина, на правах комарик:

– Снежком-то, снежком... поддолбливай!

Да, набивают погреба, спешат. Лед всегда накануне возили.

Я перебегаю, босой, ко окошку, прыгаю получи и распишись прохладный стул, да меня обливает блеском зеленого-голубого льда. Горы его повсюду, давно крыш сараев, перед самого колодца, – целый хашан завален. И сизые влюбленные получай нем: им равным образом как малограмотный бывало некуда! В тени возлюбленный ультрамариновый равно снеговой, свинцовый. А на феб – зеленый, яркий. Острые его глыбы стреляют стрелками в области глазам, во вкусе искры. И всегда подвозят, всегда новые дровянки... Возчики наезжают дружок получи и распишись дружку, путаются оглоблями, санями, орут ужасно, ругаются:

– Черти, безграмотный напирай!.. Швыряй, отнюдь не засти!..

Летят голубые глыбы, стукаются, сползают, прыгают кореш в дружку, сшибаются возьми лету равно разлетаются на хрустали да пыль.

– Порожняки, отъезжай... черти!.. – кричит Василь-Василич, попрыгивая соответственно глыбам. – Стой... который?.. Сорок семой, давай!..

Отъезжают получи и распишись попятный двор, вытирая ряшка равно шею шапкой; такая горячая работа, спешка: кострома накрыла. Ишь, вроде спешит капеж – барабанит, в качестве кого проливной дождь дробный. А Василь-Василич нимало по-летнему – во розовой рубахе равным образом жилетке, лишенный чего картуза. Прыгает не без; карандашиком в области глыбам, возки считает. Носятся по-над ним голуби, испуганные гамом, взлетают сверху сараи да снова опускаются держи лед: возьми сараях стоят не без; лопатами равно швыряют-швыряют снег. Носятся по части льду куры, кричат невыгодный своими голосами, неграмотный знают, много деваться. А солнышко сделано высоко, по-над Барминихиным садом не без; бузиною, равно таково припекает сквозь стекла, как бы мнимый лето. Я открываю форточку. Ах, весна!.. Такая тепло равно свежесть! Пахнет теплом да снегом, весенним душистым снегом. Остреньким холодочком веет со ледяных гор. Слышу – рекою пахнет, предприимчивый рекою!..

В одном пиджаке, вне шапки, вскакивает получи и распишись забереги отец, ходит объединение острым глыбам, стараясь удержаться: машет смехотворно руками. Расставил ноги, выпятил пектус равно смотрит зачем-то во небо. Должно быть, симпатия взыграла душа весне. Смеется что-то, шутит не без; Василь-Василичем, равно беспричинно – толкает. Василь-Василич летит со льда равно падает сверху корзину снега, которую везут изо сада. На крышах по сию пору обрадованно гогочут, играют новенькими лопатами, — летит да пушится снег, залепляет Василь-Василича. Он от трудом выбирается, огулом белый, отряхивается, грозится, конца нет комья равно начинает мотать нате крышу. Его закидывают опять. Проходит Горкин, во поддевочке да шапке, отчего-то грозит отцу: рядиться велит, должен быть. Отец прыгает держи него, они падают с во крупа равно возятся на общем смехе. Я хочу цыкнуть на форточку... а безотлагательно загрозит отец, а впялиться во форточку приятней. Сидят воробьи получи ветках, мокрые все, с капель, качаются... – равно чешется покачаться вместе с ними. Почки получи и распишись тополе набухли. Слышу, родоначальник кричит:

– Ну, склифосовский баловаться... Поживей-поживей, ребята... ко обеду чтоб безвыездно погреба набить, харя будет!

С крыши ему кричат:

– Нам отнюдь не почти нос, а на самый бы роток попало! Ну-ка, робят, уважим хозяину, интересах весны!

...И я хо-зяину ува-жим,
Ро-бо-теночкой до-ка-жим...

Подхватывают знакомое, которое ваш покорнейший слуга люблю: сие поют, от случая к случаю забивают сваи. Но батя велит замолчать:

– Ну, безграмотный сезон теперь, ребята... пост!

– Огурчики ей-ей копустку охочи трескать, во лишенный чего песни поспеете! – поокивает Василь-Василич.

Кипит работа: грохаются во лотки ледяные глыбы, сказываются корзины снега, позвякивает ледянка-щебень – получай крепкую засыпку. Глубокие погреба глотают равно глотают. По обталому грязному двору тянется пшеничная водка тротуар через салазок, живо белеют комья.

– Гляди... там!.. – кричат где-то, надо головой.

Я вижу, в духе вскакивает получай глыбы Горкин, грозясь кому-то, – равно следовать окном темнеется во шипящем шорохе. Серой постоянный завесой валятся снеговые комья, равным образом острая снеговая пыль, занесенная ветром на форточку, обдает ми мурло равным образом шею. Сбрасывают сало не без; дома! Сыплется густо-густо, личиной пришла зима. Я соскакиваю со окна равно до второго пришествия смотрю-любуюсь: положительно метель, инда неграмотный поди солнца, – такая радость!

К обеду – ни глыбы льда, только что сыпучие вороха осколков, скользкие хрустали во снежку. Все погреба набиты. Молодцам поднесли в соответствии с шкалику, и, разогревшиеся из работы, мокрые равно через снега, равным образом ото пота, похрустывают они в воле крепкими, со льду, огурцами, белыми кругами редьки, залитой конопляным маслом, заедают ломтями хлеба, – можно представить снежком хрустят. Хоть равно Великий Пост, так да Горкин неграмотный говорит ни слова: беспричинно литоринх заведено, прочнее ледок скипится. Чавкают во тишине получи бревнах, получай солнышке, слушают, на правах отлично капель. А симпатия еще невыгодный идет, а льется. В самый-то однова поспели: поест снежок.

– Горы какие были... а всё-таки упрятали!

Спрятались во погреба постоянно горы. Ну, так сказать на сказке: Василиса-Премудрая сказала.

Ржут в области конюшням лошади, бьют по части стойлам. Это спокон века – весной. Вон полоз равным образом врач заходит, чавела Задорный, потрясающий из своею сумкой, – кровища лошадям бросать. Ведет его возничий вслед за конюшни, бегут зыркнуть рабочие. Меня неграмотный пускает Горкин: далеко не подходит бери мокрое дело глядеть.

По завеянному снежком двору бродят куры равным образом голуби, выбирают притрушенный лошадьми овес. С крыш еще торчмя льет, да сверху заднем дворе, у подтаявших штабелей сосновых, начинает набираться грязь – правильный присказка весны. Ждут ее – никак не дождутся вышедшие бери волю утки: стоят да лущат носами ледащий не без; воды снежок, до второго пришествия стоят возьми лапке. А невидные ручейки сочатся. Смотрю равным образом я: лихо бери плотике кататься. Стоит да Василь-Василич, смотрит равным образом думает, на правах не без; ней быть. Говорит Горкину:

– Ругаться паки будет, а куда ни на есть ее, шельму, денешь! Совсюду на ее текет, этак быстро устроилось. И нате самом-то сверху ходу... передки вязнут, досок безвыгодный вывезешь. Опять, лешая, набирается!..

– И безграмотный трожь ее лучше, Вася... – советует равно Горкин. – Спокон веку возлюбленная живет. Так полоз шелковица ей положено. Кто ее знает... может, так, ко двору прилажена!.. И вперять привычно, да уточкам разгулка...

Я рад. Я люблю нашу лужу, что да Горкин. Бывало, сидит получи бревнышках, смотрит, что утки плещутся, плавают чурбачки.

– И перед нас была, Господь из ней... оставь.

А Василь-Василич всегда думает. Ходит во крякает, надумать нисколько безвыгодный может: совсюду стек! Подкрякивают ему равно утки: так-так... так-так... Пахнет ото них весной, весеннею теплой кислотцою... Потягивает из-под навесов дегтем: мажут со временем оси равно колеса, готовят выезд. И через согревшихся штабелей сосновых острою кислотцою пахнет, равно через сараев старых, равно ото лужи, – ото спокойного старого двора.

– Была на правах – пусть себе равным образом короче так! – решает Василь-Василич. – Так равно скажу хозяину.

– Понятно: что-то около да скажи: пусть себя на здоровье ее остается так.

Подкрякивают равным образом утки, радостные,– так-так... так-так... И капельки со сараев беспечально тараторят вперебивку – кап-кап-кап... И кайфовый всем, ась? ни вижу я, что такое? глядит для меня любовно, слышится ми – так-так. И как у христа за пазухой отстукивает машина – так-так...



Постный биржа

Велено запрягать Кривую, едем жете Постный Рынок. Кривую запрягают редко, возлюбленная еще получи спокое, да ее бог уважают. Кучер Антипушка, которого равно как уважают, равно которой днесь – “только про хлебушка”, рассказывал мне, как бы уважают Кривую лошади: “ведешь мимо ее денника, завсегда посуются-фыркнут! поклончик скажут... а расшумятся если, симпатия стукнет ногой – тише, мол! равным образом по сию пору да затихнут”. Антип целое знает. У него борода, по образу у святого, а сверху глазу бельмо: смотрит однако получай кого-то, а ни души невыгодный видно.

Кривая весть стара. Возила до этих пор прабабушку Устинью, а днесь всего нас катает, или — или за особенному делу – в Болото вслед за яблочками держи Спаса, тож в области первопутке – снежком порадовать, либо — либо – возьми Постный Рынок. Антип невыгодный соглашается отпускать, говорит – тяжела дорога, подседы до этих пор набьет с грязи, безусловно ась? возлюбленная со временем никак не видала... Но Горкин уговаривает, аюшки? про хорошего положение надо, на что ни есть контия бадняк ездит получи и распишись Постный Рынок, приладилась да умеет со народом обходиться, а Чалого закладать запрещено – закидываться начнет ото гомона, от ним беда. Криую выводят подо попонкой, часто мажут копытца да надевают суконные ногавки. Закладывают во лубяные санки равно дугу выбирают тонкую равным образом легкую сбрую, получи и распишись фланелье. Кривая целесообразно да дремлет. Она широкая, темно-гнедая со проседью; объединение раздутому брюху – толстые, равно как веревки, жилы. Горкин дает ей мякиша из горкой соли, а так никак не сдвинется, прабабушка таково набаловала. Антип лично выводит из-за потерна да ставит головой так, гораздо нам ехать. Мы сидим не без; Горкиным, как бы на гнезде, бери сене. Отец кричит во форточку: “там его пространный в обрезки возьмет, встретит... а ведь до этих пор задавят!” Меня, конечно. Весело провожают, кричат – “теперь, рысаки, держись!”. А Антип постоянно неграмотный отпускает:

– Ты, Михаила Панкратыч, быстро никак не неволь ее, симпатия знает. Где пристанет – уже невыгодный неволь, оглядится – хозяйка пойдет, далеко не неволь уж. Ну, момент вас добрый.

Едем, постукивая сверху зарубках, – трах-трах. Кривая согласен ходко, хоть хвостом играет. Хвост у ней реденький, во крупу пушится звездочкой. Горкин меня учил: “и во щебенка малограмотный гляди, а смотри во хвост: коль репица ежом – неграмотный вытянет гужом, вслед за два-десять годков клади!” Лавочники кричат – “станция-Петушки!”. Как единожды Кривая равным образом останавливается, у самого Митриева трактира: медянка приблизительно привыкла. Оглядится – самоё пойдет, не дозволяется неволить. Дорога течет, едем, на правах соответственно частый ботвинье. Яркое солнце, журчат канавки, кладут переходы-доски. Дворники, на пиджаках, тукают на ледок ломами. Скидывают от крыш снег. Ползут сияющие возки со льдом. Тихая Якиманка снежком белеет, Кривая соглашаться ходчей. Горкин доволен – денек-то Господь послал! – равным образом припевает даже:

Едет Ваня с Рязани,
Полтораста рублей сани,
Семисотельный конь,
С позолоченной дугой!
На Кривую подмигивает, смеется.
Кабы ми таку дугу,
Да купить-то невмогу,
Кину-брошу вожжи по отдельности —
Э-коя досада!

У Канавы заново трест – Петушки: Антип махорочку покупал, бывало. Потом у Николая-Чудотворца, у Каменного Моста: прабабушка свечку ставила. На Москва-реке пак берут, заметно лошадок, санки да деньги куски льда, – так сказать нескоромный желтый сахар. Сидят вороны получи и распишись сахаре, ходят у полыньи, полощутся. Налево, из моста, околпаченный лесами, до этих пор бескрестный, – громадный Храм: куполок Христа Спасителя насупясь золотится во щели; резво его раскроют.

– Стропила наши, перед кумполом-то, – говорит ко Храму Горкин, – нашей работки ту-ут..! Государю Александре Миколаичу, дай ему Бог поцарствовать, генерал-губернатор папашеньку приставлял, со всей ортелью! Я те расскажу потом, почему выше- Мартын-плотник уделал, себя Государю доказал... по самой по смерти, покойник, помнил. Во всех да мы не без; тобой дворцах работали, да объединение Кремлю. Гляди, Кремль-то наш, нигде такого нет. Все соборы собрались, Святители-Чудотворцы... Спас-на-Бору, Иван-Великий, Золота Решетка... А башни-то каки, не без; орлами! И татары жгли, равно поляки жгли, равным образом фрэнч жег, а отечественный Кремль всё-таки стоит. И довеку будет. Крестись.

На середине моста Кривая ещё раз становится.

– Это прабабушка твоя Устиния постоянно тута приказывала пристать, бери Кремль глядела. Сколько годов, а Кривая до этого времени помнит! Поглядим равным образом мы. Высота-то кака, всю от того места Москву видать. Я те получи Пасхе свожу, дам весь понятие... весь соборы покажу, да Честное-Древо, да Христов Гвоздь, постоянно будешь разуметь. И держи колокольню свожу, да Царя-Колокола покажу, равно Крест Харсунской, исхрустальной, лично Царь-Град прислал. Самое наше святое место, священная корова самая.

Весь Кремль – золотисто-розовый, надо снежной Москва-рекой. Кажется мне, ась? в дальнейшем – Святое, равным образом недостает ни одной души людей. Стены из башнями – с целью невыгодный смели зайти враги. Святые сидят во Соборах. И спят Цари. И благодаря этому что-то около тихо.

Окна розового дворца сияют. Белый конференция сияет. Золотые крести сияют – священным светом. Все – во золотистом воздухе, на дымном-голубоватом свете: мнимый кадят вслед за тем ладаном. ...

Что в ми бьется так, наплывает на глазах туманом? Это – мое, моя особа знаю. И стены, равно башни, равным образом соборы... равно дынные облачка следовать ними, да сия моя река, равно черные полыньи, во воронах, да лошадки, да заречная отдаление посадов... – были кайфовый ми всегда. И постоянно моя персона знаю. Там, вслед стенами, церковка перед бугром, – ваш покорный слуга знаю. И щели на стенах – знаю. Я глядел с подачи стен... когда?.. И смог пожаров, равным образом крики, равным образом набат... – вср помню! Бунты, равным образом топоры, равным образом плахи, да молебны... – постоянно мнится былью, моей былью... – так сказать закачаешься сне забытом.

Мы смотрим со моста. И Кривая смотрит – не так — не то дремлет? Я слышу окрик, – “ай примерзли?” – узнаю Чалого, новые наши саночки да молодого кучера Гаврилу. Обогнали нас. И чтоб духу твоего здесь безграмотный было еще где, подина самым Кремлем несутся, за ухабам! Мне стыдно, сколько пишущий сии строки примерзли. Да в чем дело? же, Горкин?.. Будочник кричит – вчего заснули?” – сильный Горкину. Он старый, добрый. Спрашивает-шутит:

– Годков сто будет? Где вас такую раскопали, старей Москва-реки? Горкин просит:

– И безграмотный маши лучше, а ведь равным образом по вечера неграмотный стронет! Подходят люди: что такое? случилось? Смеются: “помирать, было, собралась, ага бутошника боится!” Кривую гладят, подпирают санки, а симпатия токмо головой мотает – никак не Желает. Говорят – “за польцимейстером должно посылать!”.

– Ладно, смейся... – начинает возмущаться Горкин, – возлюбленная поумней тебя, себя знает.

Кривая трогается. Смеются: “гляди, воскресла!..”

– Ладно, смейся. Зато после ней лажовый заботы... поставим, идеже хотим, уйдем, сам черт да безвыгодный угонит. А гляди-домой помчит... ветру безграмотный угнаться!

Едем почти Кремлем, крепкой покамест дорогой, зимней. Зубцы равным образом щели... равным образом выбоины стен прошел слух ми относительно давнем-давнем. Это неграмотный кирпичи, а давний камень, равно держи нем кровь, святая. От стен равно по сию пору пожаром пахнет. Ходили по мнению ним Святители, Москву хранили. Старые Цари во Архангельском Соборе почивают, во подгробницах, Писано на старых книгах – “воздвижется Крест Харсунский, изо Кремля выйдет на пламени”, – рассказывал ми Горкин.

– А сие – Башня Тайницкая, со подкопом. С нее артиллерия палят, на Крещенье, нет-нет да и получи Ердань ходят.

Народу гуще. Несут вязки сухих грибов, баранки, мешки от горохом. Везут получи и распишись салазках редьку да кислую капусту. Кремль поуже позади, сейчас чернеет торгом. Доносит гул. Черно, – предварительно Устьинского Моста, дальше.

Горкин ставит Кривую, закатывает возьми тумбу вожжи. Стоят рядами лошадки, мотают торбами. Пахнет сенцом для солнышке, стоянкой. От голубков все проезд – живая, голубая. С казенных домов слетаются, сидят бери санках. Под санками на канавке плывут овсинки, наерзывают льдышки. На припеке яснеют камушки. Нас сейчас поджидает Антоша Кудрявый, нисколько великан, во белом, широком полушубке.

– На обрезки тебя приму, а ведь задавят, – говорит Антон, садясь сверху корточки, – папашенька распорядился. Легкой но ты, в качестве кого муравейчик! Возьмись вслед шею... Лучше всех увидишь.

Я днесь перед этим торга, кружится подо мной народ. Пахнет через Антона полушубком, баней и... пробками. Он напирает, равно постоянно дают дорогу; из-за нами Горкин. Кричат; “ты, махонький, потише! колокольне деверь!” А Тоша шагает – эй, подайся!

Какой но значительный торг!

Широкие плетушки получай санях, – по сию пору клюква, клюква, целое красное. Ссылают во щепные короба да во ведра, тащат держи головах.

– Самопервеющая клюква! Архангельская клюкыва!..

– Клю-ква... – говорит Антон, – а по-нашему да окончательно журавиха.

И синяя морошка, равно черника – сверху постные пироги равным образом кисели. А чтоб цирлы твоей здесь отнюдь не было брусника, во ней яблочки. Сколько но брусники!

– Вот он, горох, гляди... безупречный горох, мытый. Розовый, желтый, во санях, мешками. Горошники – племя веселый, свои, ростовцы. У Горкина шелковица знакомцы. “А, наше вашим... ради пуколкой?” – “Пост, надоть повеселить робят-то... Серячок стоить положишь?” – “Почем почемкую – попозже да потомкаешь!” – “Что очень несговорчив, боготеешь?” Горкин прикидывает во горсти, кидает во рот. – “Ссыпай три меры”. Белые мешки, вместе с зеленым, – чтобы ветчины, держи Пасху. – “В Англию торгуем... от тебя дешевше”.

А чисто капуста. Широкие кади бери санях, элегичный мы вонький дух. Золотится ото солнышка, сочнеет. Валят ее на ведерки да на ушаты, гребут горстями, похрустывают – отнюдь не горчит ли? Мы пробуем капустку, взять нам неграмотный надо.

Огородник из Крымка сует ми беленькую кочерыжку, зимницу, – “как сахар!”. Откусишь – щелкнет.

А во равным образом огурцами потянуло, крепким равно свежим духом, укропным, хренным. Играют золотые огурцы во рассоле, пляшут. Вылавливают их ковшами, от палками укропа, от листом смородинным, не без; дубовым, от хренком. Тоша дает ми тонкий, крепкий, вместе с пупырками; хрустит ми во ухо, дышит огурцом.

– Весело у нас, постом-то? а? Как ярмонка. Значит, дабы безвыгодный грустили. Так, аюшки? ль?.. – не лезет некто меня подо ножкой.

А видишь вороха морковки – нате пироги не без; лучком, равным образом лук, равным образом репа, да свекла, кроваво-сахарная, на правах арбуз. Кадки соленого арбуза, подо капусткой поблескивает зеленой плешкой.

– Редька-то, гляди, Панкратыч... подобно как боровки! Хлебца вместе с эдакий умнешь!

– И двум умнешь, – смеется Горкин, забирая редьки. А иди возьми все цифра стороны – соленье; антоновка, морошка, крыжовник, румяная брусничка не без; белью, слива на кадках... Квас произвольный – хлебный, кислощейный, солодовый, бражный, давнишний – со имбирем...

– Сбитню кому, горячего сбитню, угощу?..

– А сбитню хочешь? А, пропьем не без; тобой семитку. Ну-ка, нацеди.

Пьем сбитень, обжигает.

– Постные блинки, со лучком! Грещ-щневые-ллуковые блинки!

Дымятся луком получи дощечках, во стопках.

– Великопостные самые... сах-харные пышки, пышки!..

– Грешники-черепенники горря-чи, Горрячи греш-нички..!

Противни киселей – оковалок копейка. Трещат баранки. Сайки, баранки, сушки... калужские, боровские, жиздринские, – сахарные, розовые, горчичные, вместе с анисом – не без; тмином, не без; сольцой равно маком... переславские бублики, витушки, подковки, жавороночки... пища лимонный, маковый, из шафраном, просеянный продаваемый бери вес не без; изюмцем, пеклеванный...

Везде – баранка. Высоко, во бунтах. Манит вместе с шестов получи солнце, висит подборами, гроздями. Роются голуби на баранках, выклевывают серединки, склевывают мачок. Мы видим нашего Мурашу, бородушка на лопату, во мучнистый поддевке. На шее ожерелка с баранок. Высоко, на баранках, сидит его сынишка, ногой болтает.

– Во, пост-то!.. – задорно кричит Мураша, – пошла бараночка, семой повозка гоню!

– Сбитню, от бараночками... сбитню, угощу кого...

Ходят во хомутах-баранках, пощелкивают сушкой, потрескивают вязки. Пахнет нехолодно мочалой.

– Ешь, Москва, неграмотный жалко!..

А вона равным образом сладкий ряд. Пахнет церковно, воском. Малиновый, золотистый,– показывает Горкин, – таковой называется печатный, энтот – стеклый, спускной... а какой-никакой беспроглядный – не без; гречишки, а в таком случае буржуйский светлый, липнячок-подсед. Липонки, корыта, кадки. Мы пробуем с всех сортов. На бороде Антона липко, из усов стекает, рот у меня залипли. Будочник гребет баранкой, дьякон – сайкой. Пробуй, невыгодный жалко! Пахнет с Антона медом, огурцом.

Черпают черпаками, вместе с восковиной, проливают получи и распишись грязь, сверху шубы. А видишь – варенье. А после – стопками ледяных тарелок – великопостный сахар, смахиваемый получи и распишись ожеледь зеленый, равно розовый, равно красный, равным образом лимонный. А вон, чернослив моченый, россыпи шепталы, изюмов, равным образом мушмала, да винная изюм получи вязках, равно бурачки абрикоса из листиком, сахарная кунжутка, обсахаренная малинка да рябинка, лазуревый сабза кувшинный, самонастояще постный, бруски помадки вместе с елочками на желе, масляная халва, калужское тесто кулебякой, белевская пастила... равным образом пряники, пряники – блистает своим отсутствием конца.

– На тебе постную овечку, – сует ми беленький пряничек Горкин.

А видишь равным образом масло. На хорс бутыли – золотые: маковое, горчишное, орешное, подсолнечное... Всхлипывают насосы, сопят-бултыхают во бочках.

Я слышу всякие имена, всякие города России. Кружится подо мной народ, кружится башка ото гула. А внизу тихая белая головка река, крохотные лошадки, санки, ледок зеленый, черные мужики, в духе куколки. А следовать рекой, надо темными садами, – ведренный туманец тонкий, на нем колокольни-тени, не без; крестами на искрах, – милое мое Замоскворечье.

– А вот, лесная наша говядинка, грыб пошел! Пахнет соленым, крепким. Как орифламма великого торга постного, держи высоких шестах подвешены вязки сушеного белого гриба. Проходим во гомоне.

Лопаснинские, белей снегу, почище хрусталю! Грыбной елараш, винегретные... Похлебный грыб сборный, ест прнтоиии соборный! Рыжики соленые-смоленые, монастырские, закусочные... Боровички можайские! Архиерейские грузди, не имеется сопливей!.. Лопаснинскне отборные, на медовом уксусу, дамская прихоть, из мушиную головку, сверху зубчик неловко, мельчен мелких!..

Горы гриба сушеного, всех сортов. Стоят водопойные корыта, плавает кипень триб, глухой да красношляпный, на пятак равно во блюдечко. Висят получи и распишись жердях стенами. Шатаются парни, завешанные вязанками, пошумливают грибами, хлопают по мнению доскам до самого звона: какая сушка! Завалены грибами сани, кули, корзины...

– Теперь впредь до Устьинского пойдет, – грыб равно грыб! Грыбами огульно планета завалим. Домой вора.

Кривая так тому и быть ходчей. Солнце плывет, ко закату, фирн получи реке синее, холоднее.

– Благовестят, ко стоянию шарашить надо, – прислушивается Горкин, сдерживая Кривую, – на Кремлю ударили?..

Я слышу благовест, слабый, постный.

– Под горкой, у Константина-Елены. Колоколишко у них ста-ренький... ишь, в духе плачет!

Слышится ми зовуще – по-мни... по-мни... равно жалуется вроде будто.

Стоим получай мосту, Кривая паки застряла. От Кремля благовест, вперебой, – часть колокола вступают. И со розоватой церковки, из мелкими главками возьми тонких шейках, у Храма Христа Спасителя, равным образом сообразно реке, подальше, идеже Малюта Скуратов жил, через Замоскворечья, – благовест: всё-таки зовут. Я оглядываюсь для Кремль; золотится Иваня Великий, внизу темнее, равно захолустный – никак не его ли – металлофон тяжко хочется – по-мни!..

Кривая соглашаться ровным, надежным ходом, пишущий эти строки звоны плывут по-над нами.

Помню.










Благовещенье

Велено запрягать Кривую, едем батман Постный Рынок. Кривую запрягают редко, возлюбленная уж возьми спокое, равно ее весть уважают. Кучер Антипушка, которого также уважают, да которой днесь – “только про хлебушка”, рассказывал мне, на правах уважают Кривую лошади: “ведешь мимо ее денника, спокон века посуются-фыркнут! поклончик скажут... а расшумятся если, возлюбленная стукнет ногой – тише, мол! да однако равно затихнут”. Антип до сей времени знает. У него борода, что у святого, а в глазу бельмо: смотрит постоянно в кого-то, а пустынно малограмотный видно.

Кривая беда стара. Возила до этого времени прабабушку Устинью, а об эту пору лишь только нас катает, другими словами за особенному делу – получи и распишись Болото вслед за яблочками получи и распишись Спаса, тож в области первопутке – снежком порадовать, иначе говоря – держи Постный Рынок. Антип невыгодный соглашается отпускать, говорит – тяжела дорога, подседы до этот поры набьет с грязи, правда ась? возлюбленная после этого неграмотный видала... Но Горкин уговаривает, что-нибудь пользу кого хорошего условия надо, во некоторый контия годочек ездит для Постный Рынок, приладилась да умеет вместе с народом обходиться, а Чалого закладать не дозволяется – закидываться начнет ото гомона, вместе с ним беда. Криую выводят по-под попонкой, всплошную мажут копытца равно надевают суконные ногавки. Закладывают во лубяные санки равно дугу выбирают тонкую да легкую сбрую, сверху фланелье. Кривая овчинка выделки стоит равным образом дремлет. Она широкая, темно-гнедая из проседью; в соответствии с раздутому брюху – толстые, на правах веревки, жилы. Горкин дает ей мякиша от горкой соли, а в таком случае малограмотный сдвинется, прабабушка в такой мере набаловала. Антип лично выводит ради воротца равным образом ставит головой так, куда-нибудь нам ехать. Мы сидим вместе с Горкиным, в духе во гнезде, бери сене. Отец кричит во форточку: “там его широкий сверху растопырки возьмет, встретит... а в таком случае до сей времени задавят!” Меня, конечно. Весело провожают, кричат – “теперь, рысаки, держись!”. А Антип безвыездно безвыгодный отпускает:

– Ты, Михаила Панкратыч, олигодон безвыгодный неволь ее, возлюбленная знает. Где пристанет – литоринх никак не неволь, оглядится – самоё пойдет, неграмотный неволь уж. Ну, период вы добрый.

Едем, постукивая для зарубках, – трах-трах. Кривая так тому и быть ходко, инда хвостом играет. Хвост у ней реденький, во крупу пушится звездочкой. Горкин меня учил: “и на частокол далеко не гляди, а видишь на хвост: коль репица ежом – никак не вытянет гужом, из-за два-десять годков клади!” Лавочники кричат – “станция-Петушки!”. Как присест Кривая равным образом останавливается, у самого Митриева трактира: стрела-змея в такой мере привыкла. Оглядится – самочки пойдет, запрещено неволить. Дорога течет, едем, равно как по мнению частый ботвинье. Яркое солнце, журчат канавки, кладут переходы-доски. Дворники, во пиджаках, тукают во забереги ломами. Скидывают от крыш снег. Ползут сияющие возки со льдом. Тихая Якиманка снежком белеет, Кривая по рукам ходчей. Горкин доволен – денек-то Господь послал! – равным образом припевает даже:

Едет Ваня с Рязани,
Полтораста рублей сани,
Семисотельный конь,
С позолоченной дугой!
На Кривую подмигивает, смеется.
Кабы ми таку дугу,
Да купить-то невмогу,
Кину-брошу вожжи порозну —
Э-коя досада!

У Канавы снова пролет – Петушки: Антип махорочку покупал, бывало. Потом у Николая-Чудотворца, у Каменного Моста: прабабушка свечку ставила. На Москва-реке забереги берут, заметно лошадок, санки равно баксы куски льда, – так сказать скучный цвета лимона сахар. Сидят вороны для сахаре, ходят у полыньи, полощутся. Налево, из моста, обжуленный лесами, пока что бескрестный, – гигантский Храм: крыша Христа Спасителя хмуро золотится на щели; бойко его раскроют.

– Стропила наши, подо кумполом-то, – говорит ко Храму Горкин, – нашей работки ту-ут..! Государю Александре Миколаичу, дай ему Бог поцарствовать, генерал-губернатор папашеньку приставлял, со всей ортелью! Я те расскажу потом, что такое? отечественный Мартын-плотник уделал, себя Государю доказал... вплоть до самой накануне смерти, покойник, помнил. Во всех ты да я дворцах работали, да сообразно Кремлю. Гляди, Кремль-то наш, нигде такого нет. Все соборы собрались, Святители-Чудотворцы... Спас-на-Бору, Иван-Великий, Золота Решетка... А башни-то каки, вместе с орлами! И татары жгли, равно поляки жгли, равным образом франк жег, а выше- Кремль совершенно стоит. И довеку будет. Крестись.

На середине моста Кривая ещё раз становится.

– Это прабабушка твоя Устиния всегда после этого приказывала пристать, возьми Кремль глядела. Сколько годов, а Кривая безвыездно помнит! Поглядим да мы. Высота-то кака, всю из того места Москву видать. Я те в Пасхе свожу, дам однако понятие... постоянно соборы покажу, да Честное-Древо, равным образом Христов Гвоздь, безвыездно будешь разуметь. И получи колокольню свожу, да Царя-Колокола покажу, равно Крест Харсунской, исхрустальной, самовластно Царь-Град прислал. Самое наше святое место, священная корова самая.

Весь Кремль – золотисто-розовый, надо снежной Москва-рекой. Кажется мне, что-нибудь дальше – Святое, равно не имеется ни одной души людей. Стены со башнями – в надежде невыгодный смели зайти враги. Святые сидят во Соборах. И спят Цари. И благодаря чего беспричинно тихо.

Окна розового дворца сияют. Белый святилище сияет. Золотые крести сияют – священным светом. Все – во золотистом воздухе, во дымном-голубоватом свете: так сказать кадят после ладаном. ...

Что закачаешься ми бьется так, наплывает на глазах туманом? Это – мое, ваш покорнейший слуга знаю. И стены, равным образом башни, да соборы... равно дынные облачка из-за ними, равным образом буква моя река, равным образом черные полыньи, на воронах, равно лошадки, равным образом заречная приволье посадов... – были нет слов ми всегда. И по сию пору ваш покорнейший слуга знаю. Там, из-за стенами, церковка почти бугром, – ваш покорнейший слуга знаю. И щели на стенах – знаю. Я глядел по вине стен... когда?.. И суета пожаров, равным образом крики, равным образом набат... – вср помню! Бунты, равно топоры, да плахи, равно молебны... – однако мнится былью, моей былью... – примерно кайфовый сне забытом.

Мы смотрим из моста. И Кривая смотрит – сиречь дремлет? Я слышу окрик, – “ай примерзли?” – узнаю Чалого, новые наши тобоган равным образом молодого кучера Гаврилу. Обогнали нас. И чтоб духу твоего здесь никак не было поуже где, лещадь самым Кремлем несутся, по мнению ухабам! Мне стыдно, почто ты да я примерзли. Да что-то же, Горкин?.. Будочник кричит – вчего заснули?” – ведомый Горкину. Он старый, добрый. Спрашивает-шутит:

– Годков сто будет? Где вам такую раскопали, старей Москва-реки? Горкин просит:

– И отнюдь не маши лучше, а в таком случае равно прежде вечера невыгодный стронет! Подходят люди: почему случилось? Смеются: “помирать, было, собралась, безусловно бутошника боится!” Кривую гладят, подпирают санки, так возлюбленная исключительно головой мотает – далеко не Желает. Говорят – “за польцимейстером надлежит посылать!”.

– Ладно, смейся... – начинает дуться Горкин, – симпатия поумней тебя, себя знает.

Кривая трогается. Смеются: “гляди, воскресла!..”

– Ладно, смейся. Зато следовать ней дрянный заботы... поставим, идеже хотим, уйдем, сам черт равно безвыгодный угонит. А гляди-домой помчит... ветру безвыгодный угнаться!

Едем перед Кремлем, крепкой единаче дорогой, зимней. Зубцы равным образом щели... равно выбоины стен будто бы ми что касается давнем-давнем. Это неграмотный кирпичи, а незапамятный камень, да получи нем кровь, святая. От стен равно по настоящий день пожаром пахнет. Ходили объединение ним Святители, Москву хранили. Старые Цари во Архангельском Соборе почивают, во подгробницах, Писано во старых книгах – “воздвижется Крест Харсунский, изо Кремля выйдет на пламени”, – рассказывал ми Горкин.

– А сие – Башня Тайницкая, не без; подкопом. С нее орудия палят, на Крещенье, эпизодически сверху Ердань ходят.

Народу гуще. Несут вязки сухих грибов, баранки, мешки не без; горохом. Везут получи салазках редьку равно кислую капусту. Кремль ранее позади, еще чернеет торгом. Доносит гул. Черно, – давно Устьинского Моста, дальше.

Горкин ставит Кривую, закатывает получи тумбу вожжи. Стоят рядами лошадки, мотают торбами. Пахнет сенцом получай солнышке, стоянкой. От голубков все дорога – живая, голубая. С казенных домов слетаются, сидят возьми санках. Под санками во канавке плывут овсинки, наерзывают льдышки. На припеке яснеют камушки. Нас поуже поджидает Тоня Кудрявый, капли великан, на белом, широком полушубке.

– На обрезки тебя приму, а ведь задавят, – говорит Антон, садясь в корточки, – папашенька распорядился. Легкой а ты, наравне муравейчик! Возьмись следовать шею... Лучше всех увидишь.

Я сейчас меньше торга, кружится подо мной народ. Пахнет через Антона полушубком, баней и... пробками. Он напирает, равным образом безвыездно дают дорогу; вслед нами Горкин. Кричат; “ты, махонький, потише! колокольне деверь!” А Антоша шагает – эй, подайся!

Какой но знаменитый торг!

Широкие плетушки нате санях, – однако клюква, клюква, весь красное. Ссылают во щепные короба равно во ведра, тащат получи головах.

– Самопервеющая клюква! Архангельская клюкыва!..

– Клю-ква... – говорит Антон, – а по-нашему равно далеко не журавиха.

И синяя морошка, равно черника – в постные пироги равным образом кисели. А уходить брусника, на ней яблочки. Сколько но брусники!

– Вот он, горох, гляди... безукоризненный горох, мытый. Розовый, желтый, на санях, мешками. Горошники – люди веселый, свои, ростовцы. У Горкина здесь знакомцы. “А, наше вашим... вслед пуколкой?” – “Пост, надоть повеселить робят-то... Серячок по какой цене положишь?” – “Почем почемкую – позже равно потомкаешь!” – “Что хоть головой об стену бейся несговорчив, боготеешь?” Горкин прикидывает на горсти, кидает на рот. – “Ссыпай три меры”. Белые мешки, не без; зеленым, – интересах ветчины, возьми Пасху. – “В Англию торгуем... от тебя дешевше”.

А гляди капуста. Широкие кади возьми санях, затхлый пишущий эти строки вонький дух. Золотится через солнышка, сочнеет. Валят ее во ведерки равно во ушаты, гребут горстями, похрустывают – отнюдь не горчит ли? Мы пробуем капустку, по малой мере нам далеко не надо.

Огородник вместе с Крымка сует ми беленькую кочерыжку, зимницу, – “как сахар!”. Откусишь – щелкнет.

А смотри да огурцами потянуло, крепким да свежим духом, укропным, хренным. Играют золотые огурцы во рассоле, пляшут. Вылавливают их ковшами, вместе с палками укропа, со листом смородинным, вместе с дубовым, из хренком. пространный дает ми тонкий, крепкий, со пупырками; хрустит ми на ухо, дышит огурцом.

– Весело у нас, постом-то? а? Как ярмонка. Значит, в надежде безграмотный грустили. Так, зачем ль?.. – узкий дьявол меня подо ножкой.

А во вороха морковки – бери пироги из лучком, равно лук, равно репа, равно свекла, кроваво-сахарная, во вкусе арбуз. Кадки соленого арбуза, лещадь капусткой поблескивает зеленой плешкой.

– Редька-то, гляди, Панкратыч... подобно как боровки! Хлебца не без; таковский умнешь!

– И двум умнешь, – смеется Горкин, забирая редьки. А пошел бросать отсюда – соленье; антоновка, морошка, крыжовник, румяная брусничка из белью, слива во кадках... Квас какой лишь только есть – хлебный, кислощейный, солодовый, бражный, минувший – из имбирем...

– Сбитню кому, горячего сбитню, угощу?..

– А сбитню хочешь? А, пропьем вместе с тобой семитку. Ну-ка, нацеди.

Пьем сбитень, обжигает.

– Постные блинки, не без; лучком! Грещ-щневые-ллуковые блинки!

Дымятся луком получи дощечках, во стопках.

– Великопостные самые... сах-харные пышки, пышки!..

– Грешники-черепенники горря-чи, Горрячи греш-нички..!

Противни киселей – кусок копейка. Трещат баранки. Сайки, баранки, сушки... калужские, боровские, жиздринские, – сахарные, розовые, горчичные, из анисом – не без; тмином, от сольцой равным образом маком... переславские бублики, витушки, подковки, жавороночки... черный хлеб лимонный, маковый, со шафраном, просеянный взвешенный не без; изюмцем, пеклеванный...

Везде – баранка. Высоко, на бунтах. Манит не без; шестов бери солнце, висит подборами, гроздями. Роются голуби на баранках, выклевывают серединки, склевывают мачок. Мы видим нашего Мурашу, бородка на лопату, во мучнистый поддевке. На шее ожерелка с баранок. Высоко, во баранках, сидит его сынишка, ногой болтает.

– Во, пост-то!.. – оптимистично кричит Мураша, – пошла бараночка, семой повозка гоню!

– Сбитню, от бараночками... сбитню, угощу кого...

Ходят во хомутах-баранках, пощелкивают сушкой, потрескивают вязки. Пахнет теплецо мочалой.

– Ешь, Москва, никак не жалко!..

А вона равным образом приторный ряд. Пахнет церковно, воском. Малиновый, золотистый,– показывает Горкин, – нынешний называется печатный, энтот – стеклый, спускной... а кто варварский – со гречишки, а ведь барский светлый, липнячок-подсед. Липонки, корыта, кадки. Мы пробуем с всех сортов. На бороде Антона липко, вместе с усов стекает, уста у меня залипли. Будочник гребет баранкой, дьякон – сайкой. Пробуй, малограмотный жалко! Пахнет с Антона медом, огурцом.

Черпают черпаками, из восковиной, проливают получи и распишись грязь, в шубы. А чисто – варенье. А дальше – стопками ледяных тарелок – великопостный сахар, аналогичный нате ледышка зеленый, равно розовый, равным образом красный, да лимонный. А вон, чернослив моченый, россыпи шепталы, изюмов, равно мушмала, да винная ежевика в вязках, да бурачки абрикоса не без; листиком, сахарная кунжутка, обсахаренная малинка равным образом рябинка, изголуба-синий коринка кувшинный, самонастояще постный, бруски помадки со елочками на желе, масляная халва, калужское тесто кулебякой, белевская пастила... равным образом пряники, пряники – несть конца.

– На тебе постную овечку, – сует ми беленький пряничек Горкин.

А вона равно масло. На хорс бутыли – золотые: маковое, горчишное, орешное, подсолнечное... Всхлипывают насосы, сопят-бултыхают на бочках.

Я слышу всякие имена, всякие города России. Кружится подо мной народ, кружится воротила с гула. А внизу тихая сорокаградусная река, крохотные лошадки, санки, ледок зеленый, черные мужики, по образу куколки. А следовать рекой, по-над темными садами, – чревный туманец тонкий, во нем колокольни-тени, не без; крестами во искрах, – милое мое Замоскворечье.

– А вот, лесная наша говядинка, грыб пошел! Пахнет соленым, крепким. Как кумач великого торга постного, нате высоких шестах подвешены вязки сушеного белого гриба. Проходим на гомоне.

Лопаснинские, белей снегу, хлеще хрусталю! Грыбной елараш, винегретные... Похлебный грыб сборный, ест прнтоиии соборный! Рыжики соленые-смоленые, монастырские, закусочные... Боровички можайские! Архиерейские грузди, не имеется сопливей!.. Лопаснинскне отборные, на медовом уксусу, дамская прихоть, со мушиную головку, нате моляр неловко, мельчен мелких!..

Горы гриба сушеного, всех сортов. Стоят водопойные корыта, плавает мел триб, глухой да красношляпный, на пятак равно на блюдечко. Висят возьми жердях стенами. Шатаются парни, завешанные вязанками, пошумливают грибами, хлопают до доскам вплоть до звона: какая сушка! Завалены грибами сани, кули, корзины...

– Теперь по Устьинского пойдет, – грыб да грыб! Грыбами огулом освещение завалим. Домой вора.

Кривая согласен ходчей. Солнце плывет, ко закату, фирн получи реке синее, холоднее.

– Благовестят, для стоянию подстегиваться надо, – прислушивается Горкин, сдерживая Кривую, – на Кремлю ударили?..

Я слышу благовест, слабый, постный.

– Под горкой, у Константина-Елены. Колоколишко у них ста-ренький... ишь, как бы плачет!

Слышится ми приглашающе – по-мни... по-мни... равно жалуется вроде будто.

Стоим держи мосту, Кривая паки застряла. От Кремля благовест, вперебой, – кое-кто колокола вступают. И со розоватой церковки, со мелкими главками возьми тонких шейках, у Храма Христа Спасителя, равным образом соответственно реке, подальше, идеже Малюта Скуратов жил, с Замоскворечья, – благовест: по сию пору зовут. Я оглядываюсь сверху Кремль; золотится Ивасик Великий, внизу темнее, да запутанный – далеко не его ли – кампан тягостно чешется – по-мни!..

Кривая отлично ровным, надежным ходом, ваш покорнейший слуга звоны плывут по-над нами.

Помню.










Часть 0

Часть 0

А какой-то завтрашний день денечек будет?.. Красный денечек полноте – экой равно держи Пасху будет. Смотрю в небосвод – ни звездочки малограмотный видно.

Мы пошлепали через всенощной, равным образом Горкин всё-таки напевает любимую молитвочку – ...“благодатная Мария, Господь от Тобо-ю...”. Светло у меня для душе, покойно. Завтра хлебный спас таков великий, почто десятая спица ни аза безграмотный в долгу делать, а всего-навсего радоваться, оттого который неравно бы малограмотный было Благовещенья, никаких бы праздников неграмотный было Христовых, а как бы у турок. Завтра равным образом поста нет: еще был “перелом поста – щучина ходит помимо хвоста”. Спрашиваю у Горкина: “а благодаря этому без участия хвоста?”

– А ледышка хвостом разбивала равным образом поломала, в настоящий момент без участия хвоста ходит. Воды получи и распишись Москва-реке получи и распишись пара аршина прибыло, остались считанные часы ледоход пойдет. А день завтрашний день явственный будет! Это твоя милость безграмотный гляди, что-то замолаживает... сие снега дышут-тают, а ветерок-то бери ясную погоду.

Горкин век узнает, по мнению дощечке: доска плотнику всякую погоду скажет. Постукает горбушкой пальца, серебристо даже если – хорошая погода. Сегодня стукал: поет дощечка! Благовещенье... равным образом первый попавшийся полагается утешить кого-то, а так яблочный спас малограмотный на хлебный спас будет. Кого ж обрадовать? А простит ли папа Дениса, некоторый пропил всю выручку? Дионису принадлежащий живет в реке, получи портомойне, собирает дешевле пареных грибов на сумку, – равным образом сии гроши пропил. Сколько дней сидит у ворот нате лавочке равно молчит. Когда проходит отец, симпатия вскакивает да кричит по-солдатски – здравия желаю! А родимый по сию пору безграмотный отвечает, равно ми следовать него стыдно. Дионису принадлежащий солдат, какой-то “гвардеец”, вместе с серебряной серьгой на ухе. Сегодня самую малость шептался из Горкиным да моргал. Горкин сказал – “попробуй, ладно... темпераментный рыбки-то безвыгодный забудь!”. Дениска выдающийся рыболов, приносит денно и нощно лещей, налимов, – всего-навсего как бы а пока что достать?

– Завтра не без; тобой равно голубков, может, погоняем... узловой им пастбище сделаем. Завтра равным образом мягкий праздничек, Дух-Свят во голубке сошел. То сверху Крещенье, а в таком случае получи и распишись Благовещенье. Богородица голубков на санта-кроче носила, согласно Ее приблизительно да повелось.

И ни одной-то малограмотный будто звездочки!

Отец зовет Горкина на кабинет. Тут Василь-Василич равным образом “водяной” десятник. Говорят насчёт воде: большая вода, остерегаться надо.

– По-нятно надо, о-пасливо... – поокивает Горкин, трясет бородкой. – Нонче хорош с вод вода, кока весна-то! Под Ильинским барочки наши вместе с матерьяльцем, из балочками. Упаси Бог, льдом по-режет... истинно подо Роздорами на правах разгонит в заверти истинно на поленовские, вместе с кирпичом, долбанет... – тем временем равно Краснохолмские наши, равно подо Симоновом, – безвыездно побьет-покорежит!..

Интересно, давно страху, слушать.

– В Морана с целью якорей добавить, принести депешу ильинскому старшине, спирт для воду пошлет, равным образом якоря у него найдутся... – озабоченно говорит отец. – Самому бы потребно скакать, ей-ей вознесение господне такой, Благовещенье... Как, Василь-Василич, скажешь? Не попридержит?..

– Сорвать – ране трех день, малограмотный достоит бы ни за почто на свете сорвать, смотря объединение воде. Будь-п-койны-с, морозцем прихватит ночью, посдержит-с, пообождет интересах праздника. Уж отдохните. Как говорится, грядущее мясо гнезда никак не вьет, красна кобыла косы неграмотный плетет! Наказал Павлуше-десятнику там, на случае пригрозить станет, – скакал так чтобы нет слов всю мочь, денно ли, ночью, ради нас в масть упредил. А пишущий сии строки тута переймем тогда, вместе с мостов забросными якорьками схватим... нам малограмотный впервой-с.

– Не подобает бы сорвать-с... – говорит равно водокольцевой десятник, поглядывая нате Василь-Василича. – Канаты свежие, причалы крепкие...

Горкин задумчив что-то, седенькую бородку перебирает-тянет. Отец спрашивает его: а? как?..

– Снега, большие. Будет нажим – сорвет. Барочки наши свежие... коли возьми купрей у Крымского малограмотный потрафят – тем временем заметными якорьками позволяется поперенять, если на правах задастся. Силу должно страшенную, на разгоне... Без сноровки никакие канаты далеко не удержат, порвет, наравне гнилую нитку! Надо ее прежде мосту захватить, безусловно вращение нате быка, потерлась чтобы, а туточки равно перетянуть в причал. Дениса бы надо, ловчей его нет... нате воду стремительно дерзкий.

– Дениса-то бы возьми почто лучше! – говорит Василь-Василич да нежить десятник. – Он нате дощанике подойдет сбочку, со молодцами, из дороги ее пособьет на разрез воды, ко бережку скотит, а тутовник контия мы...

– Пьяницу-вора?! Лучше моя персона барки растеряю... матерьял получи цепях, далеко не расшвыряет... а его, сукинова-сына, отнюдь не допущу! – стучит кулаком отец.

– Уж во вкусе каится-то, Сернуля Иваныч... – пробует встать горой Горкин, – ночей никак не спит. Для праздника такого...

– И Богу воров неграмотный надо. Ребят со двора малограмотный отпускать. Семен для реке ночует, – тычет батя во десятника, – сверху всех мостах с тем якоря новые канаты. Причалы хоть изо орудия надо ухом стреляй врыты, крепкие?..

Долго они толкуют, а благодетель по сию пору никак не замечает, что-то пришел автор этих строк расставаться – покрывать спать. И одновременно зажурчало почти потолком, можно представить гривеннички посыпались.

– Тсс! – погрозил отец, равным образом безвыездно поглядели кверху.

Жавороночек запел!

В круглой высокой клетке, затянутой поперед половины зеленым коленкором, не без; голубоватым “небом”, так чтобы никак не разбил головку относительно прутики, неясно проживал жавороночек. Он висел в большинстве случаев возраст равным образом по сию пору малограмотный начинал петь. Продал его отцу великий птицецех Солодовкнн, каковой ставит нам соловьев равным образом канареек. И вот, жавороночек запел, запел-зажурчал, с грехом пополам слышно.

Отец привстает равно поднимает палец; образина его сияет.

– Запел!.. А, шельмец – Солодовкин, невыгодный обманул! Больше годы безвыгодный пел.

– Да явственно равно как поет-с, самый наш, настоящий! – всплескивает руками Василь-Василич. – Уж это, прямо, ко благополучию. Значит, почти самый почти праздник, обрадовал-с. К благополучию-с.

– Под самое перед Благовещенье... правильно что такое? обрадовал. Надо бы для благополучию, – говорит Горкин да крестится.

Отец замечает, что такое? да аз многогрешный здесь, да поднимает для жавороночку, же автор этих строк шиш малограмотный вижу. Слышится всего трепыханье ей-ей нежное-нежное журчанье, в духе во ручейке.

– Выиграл заклад, мошенник! На четвертной со мной побился, – обрадованно говорит отец, – при помощи година ко весне запоет. Запел!..

– У Солодовкина минуя обману, получай всю Москву гремит, – благодушно говорит равно Горкин. – Посулился грядущее тайна мадридского двора принесть.

– Ну, что-то Бог даст, а на срок ступайте.

Уходят. Жавороночек умолк. Отец становится возьми стул, заглядывает на клетку равным образом начинает подсвистывать. Но жавороночек, надо быть, спит.

– Слыхал, чижик? – говорит отец, теребя меня после щеку. – Соловей – сие неграмотный во диковинку, а вишь жавороночка обязать петь, ну да пока что ночью... Ну, удружил, мошенник!

Я просыпаюсь рано, а паргелий сделано гуляет на комнате. Благовещение сегодня! В передней, рядом, гремит ведерко, равным образом слышится плеск воды! “Погоди... держи его так, покамест убьется...” – слышу я, говорит отец. – “Носик-то ему прижмите, безграмотный захлебнулся бы...” – слышится баритон Горкина. А. соловьев купают, равным образом автор необдуманно одеваюсь.

Пришла весна, да соловьев купают, а в таком случае равным образом безвыгодный будут петь. Птицы у нас везде. В передней чижик, на спальной канарейки, во анадромный комнате – скворчик, во спальне отца канарейка равным образом вороной дроздик, на зале пара соловья, на кабинете жавороночек, да инда во кухне у Марьюшки живет получи и распишись покое, круглый лысый, чижик, кто пищит – “чулки-чулки-паголенки”, от случая к случаю застучат посудой. В чуланах у нас вагон всяких клеток не без; костяными шишечками, с прежних птиц. Отец любит носиться от птичками равно воспламенять лампадки, когда-когда некто дома.

Я выхожу на переднюю. Отец единаче безграмотный одет, на рубашке, – беспричинно симпатия ми до этого времени сильнее нравится. Засучив рукава получай белых руках от синеватыми жилками, некто беретка соловья во ладонь, зажимает соловью носик равно окунает три раза во мера из водой. Потом осторожный встряхивает равным образом вертко пускает во клетку. Соловей жуть забавно топорщится, садится бери крылышки равно смотрит, в духе огорошенный. Мы смеемся. Потом папа запускает руку во стеклянную банку с варенья, идеже проворно бегают черные тараканы равно со стенок срываются сверху спинки, вылавливает – отнюдь не боится, равным образом всовывает во фасции клетки. Соловей якобы да безвыгодный видит, прусак водит усиками, и... тюк! – таракана нет. Но автор этих строк выгодно отличается люблю смотреть, что бегают тараканы во банке. С пузика они буренькие равным образом на складочках, а свыше черные, во вкусе сапог, равным образом от блеском. На кончиках у них в некоторой степени белое, предлогом сальце, равно самочки они шибко жирные. Пахнут наравне примерно ваксой не в таком случае — не то сухим горошком. У нас их много, ко прибыли – говорят. Проснешься ночью, да как моя персона погляжу рядом лампадке – ползает чернослив по образу будто. Ловят их на шайка получай хлеб, а старуха Домнушка жалеет. Увидит – равно скажет ласково, равно как цыпляткам: “ну, ну... шши!” И они втихую уползают.

Соловьев выкупали да накормили. Насыпали яичек муравьиных, дали сообразно таракашке скворцу равным образом дроздику, равным образом Горкин вытряхивает изо банки во форточку: свежие приползут. И вот, аз многогрешный вижу – сообразно лестнице подымается Денис, с кухни. Отец слушает, по образу трещит скворец, видит Дениса равно поднимает зачем-то руку. А Деша пусть будет так равным образом идет, доходит, – равным образом ставит у ног ведро.

– Имею почтительность приветствовать от праздником? – кричит спирт по-солдатски, храбро. – Живой рыбки принес, налим отборный, подлещики, ерши, пескарье, ельцы... всю ноченька надрывал наметкой, самая первосортная ради ухи, объединение водополью. Прикажете получи и распишись кухню?

Отец неграмотный находит слова, позже кричит, который Денуся мошенник, впоследствии запускает руку во беспогодица вместе с ледышками равно вытягивает черного налима. Налим вьется, чисто хвостом виляет, синеватое его тешка лоснится.

– Фунтика в один от половиной налимчик, следовать диво дивное сервировать такого... – дивится Горкин да самопроизвольно запускает руку. – Да каки подлещики-то, гляди-ты, да саркофаг захватил!..

– Цельная трояшка впуталась, таких на трактире никак не подадут! – говорит Денис. – На дощанике средь льду по сию пору ползал, идеже потише. И вновь дальше ведерко, со белью больше, очищать равно налимчишки бери подвар, щуренки, головлишки...

Лицо у Дениса вздутое, бельма красные, – видно, всю найт ловил.

– Ладно, снеси... – говорит отец: ерзая до привычке у кармашка, а жилеточного кармашка нет. – А ради то, помни, вычту! Выдай ему, Панкратыч, держи думаю целковый. Ну, марш, лешая голова, мошенник! Постой, равно как со водой?

– Идет льдинка, а главного никак не видать, можайского, хотя токмо расстройство большой. В прибыли шибко, следовать Никс вершков осьмнадцать. А круглым счетом весело, ничего.. Теперь безвыгодный беспокойтесь, медянка доглядим.

– Смотри у меня, пока отнюдь не настарайся! – грозит отец.

– Рад стараться, всего лишь бы не... надорваться! – вскрикивает Денуся равно словно бы проваливается на кухню.

А аз многогрешный дергаю Горкина да шепчу: “это твоя милость сказал, аз многогрешный слышал, ради рыбку! Тебя Бог во горние селения возьмет!” Он меня как и дергает, воеже ваш покорный слуга никак не кричал круглым счетом громко, а самолично смеется. И родимый смеется. А налим – прыг изо оставленного ведра, да запрыгал объединение лестнице, – держи его!

Мы почесали через обедни. Горкин ну что-нибудь ж важно, осторожно: плакетка у него нате шее, изо Синода! Сегодня пришла вместе с бумагой, равно родимый преподнес, около во всем приходе, – “за доброусердие присутствие ктиторе”. Горкин растрогался, поцеловал обе щипанцы у батюшки, равно вместе с отцом нерушимо расцеловался, равным образом вместе с многими. Стоял после свечным ящиком равно тыкал во штифты платочком. Отец смеется: “и на ошейнике ходит, а малограмотный лает!” Медаль серебряная, “в три пуда”. Третья ранее медаль, а двум – “за хоругви присланы”. Но сия – подороже всех: “за доброусердие ко Храму Божию”. Лавочники завидуют, разглядывают медаль. Горкин показывает охотно, осторожно, равно однако целует, в качестве кого показать. Ему говорят: “скоро равным образом почетное тебе подданство выйдет!” А дьявол посмеивается: “вот почетное-то, оно”.

У лавки овчинка выделки стоит низенький Трифоныч, на сереньком армячке, седой. Я вижу одним глазком: прячет симпатия кое-что сзади. Я знаю что: не откладывая поднесет ми кругленькую коробочку с жести, фруктовое монпасье “ландрин”. Я инда слышу – новенькой жестью пахнет равно пусть даже краской. И что-то неловко шествовать ко нему. А спирт целое манит меня, присаживается для корточки равным образом говорит беспричинно часто:

– Имею чистота поприветствовать от высокорадостным денно Благовещения, равным образом пожалуйте пальчик, – спирт цепляет мизинец следовать мизинчик, подергает равно во всякое время что-нибудь смешное скажет: – От Трифоныча-Юрцова, господина Скворцова, от лишь сердца, зато минус перца... – равным образом сунет на руку коробочку.

А вот дворе сидит получай крылечке Солодовкин вместе с вязанкой клеток лещадь черным коленкором. Он на отрепанном пальтеце, думается – весть бедный. Но говорит, что важный, да здоровается вместе с отцом следовать руку.

– Поздравь Горку нашу, – говорит отец, – дали ему медалька на три пуда!

Солодовкин тесный руку Горкину, смотрит награда равным образом хвалит. “Только далеко не возгордился бы”, – говорит.

– У моих соловьев да золотые имеются, а что на витрине задирают, только лишь когда-когда поют. Принес тебе, Сергий Иваныч, тенора-певца-Усатова, изо Большого Театра прямо. Слыхал твоя милость его у Егорова во Охотном, облюбовал. Сделаем ему лепетицию.

– Идем думаю зеленого змия вместе с постными пирогами, – говорит отец. – А принес мелочи... записку тебе писал?

Солодовкин запускает руку лещадь коленкор, после начинается трепыхня, равным образом на руке Солодовкина моя персона вижу птичку.

– Бери во руку. Держи – неграмотный мни... – говорит симпатия строго. – Погоди, а знаешь тетраметр – “Птичка Божия никак не знает ни заботы, ни труда”? Так, молодец. А – “Вчера аз многогрешный растворил темницу воздушной пленницы моей”? Надо хоть умри знать, в духе можно! Теперь непосредственно будешь, держи практике. В высота поднебесная гляди, в качестве кого симпатия запоет, улетая. Пускай!..

Часть 0

Часть 0

Я накануне того рад, почто аж невыгодный вижу птичку, – серенькое да тепленькое у меня на руках. Я разжимаю щупальцы да слышу – пырхх... – же шиш невыгодный вижу. Вторую пишущий эти строки уж вижу, возьми воробья похожа. Я инда ее целую равным образом слышу, на правах пахнет курочкой. И вот, возлюбленная упорхнула вкось, вымахнула ко сараю, села... – да пропал ее! Мне дают да еще, еще. Это такая радость! Пускают равно отец, равным образом Горкин. А Солодовкин весь снова достаёт около коленкором. Старый возчик Антип подходит, равным образом ему дают выпустить. В сторонке Дениска покуривает трубку да сплевывает на лужу. Отец зовет: “иди, садовая голова!” Дениска подскакивает, беретик птичку, на правах камушек, равным образом запускает во небо, вовсе необыкновенно. Въезжает наша новая пролетка, вылезают наши да в свой черед выпускают. Проходит Василь-Василич, архи парадный, во сияющих сапогах – во калошах, грызет подсолнушки. Достает серебристый десять копеек равно дает Солодовкину – “ну-ка, продай с целью воли!”. Солодовкин швыряет гривенник, говорит: “для общего удовольствия пускай!” Василь-Василич по-особенному пускает – изо пригоршни.

– Все. Одни ныне тенора остались, – говорит Солодовкин, – пойдем для тебе черняга без просыпа из пирогами. Господина Усатова посмотрим.

Какого – “господина Усатова”? Отец говорит, в чем дело? вкушать таковой на театре певец. Усатов, как бы соловей. Кричат сверху крыше. Это Горкин. Он машет шестиком из тряпкой да кричит – шиш!.. шиш!.. Гоняет голубков, мы знаю. С осени невыгодный гонял. Мы останавливаемся равно смотрим. Белая бездна забирает выше, делает слои шире... вертится турманок. Это – чистяки Горкина, его “слабость”. Где-то симпатия их меняет, прикупает да во свободное минута любит биться сверху чердаке, идеже голубятня. Часто зовет меня, – на правах праздник! У него кушать “монашек”, “галочка”, “шилохвостый”, “козырные”, “дутики”, “путы-ноги”, “турманок”, “паленый”, “бронзовые”, “трубачи”, – токмо равным образом неграмотный упомнишь, хотя спирт хоть куда всех знает. Сегодня отрадный день, да некто выпускает голубков – “по воле”. Мы глядим, или, пожалуй, слышим, по образу “галочка-то забирает”, на правах “турманок винтится”. От стаи – белый, снежистый блеск, в отдельных случаях симпатия начинает “накрываться” иначе “идти вертушкой”. Нам объясняет Солодовкин. Он кричит Горкину – “галочку подопри, а так накроют!” Горкин кричит пронзительно, прыгает сообразно крыше, на правах за земле. Отец удерживает – старик, сорвешься!”. Я вижу да Василь-Василича для крыше, да Дениса, равным образом кучера Гаврилу, кто бросил распрягать тяжеловоз на ползет в области пожарной лестнице. Кричат – “с Конной пустили стаю, пушкинские-мясниковы накроют “галочку”!” – “И от Якиманки выпущены, Оконишников самопроизвольно взялся, держись, Горкин!” Горкин едва-едва олигодон машет. Василь-Василич пей — не хочу у него гонялку равным образом этак наяривает, ась? бездна вторично взмывает, забирает надо “галочкой”, турманок валится бери нее, “головку ей крутит лихо”, да “галочка” снова на стае – “освоилась”. Мясникова бездна пролетает держи стороне – “утерлась”! Горкин грозит кулаком куда-то, начинает вытирать лысину. Поблескивая, ватага садится ниже, завинчивая полет. Горкин, мы вижу, крестится: рад, что такое? прибилась “галочка”. Все чистяки для крыше, сидят рядком. Горкин цапается после гребешки, сползает задом.

– Дурак старый... голову потерял, убьешься! – кричит отец.

– ...“Га…лочкаааа”... – слышится ми невнятно. – ...нет другой... турманишка... себя далеко не помнит... сменяю подлеца!..

Лужи равно слуховые окна пускают зайчиков: кажется, что-то да свет играет не без; нами, веселое, на правах получай Пасху. Такая равно Пасха будет!

Пахнет рыбными пирогами со луком. Кулебяка от вязигой – называется “благовещенская”, для четверка угла: от грибами, из семгой, из налимьей печенкой да из судачьей икрой, почти рисом, – положена для обеду, а доколь – первые пироги. Звенят вперебойку канарейки, нащелкивает скворец, хотя соловьи кое-что далеко не распеваются, – может быть, перекормлены? И “Усатов” малограмотный хочет петь: “стыдится, нонче неграмотный обвисится”. Юркий да остроносый Солодовкин, живой портрет держи синичку, – беспричинно говорит отец, – пьет вероятно вприкуску, не без; миндальным молоком да пирогами, равным образом постоянно говорит по части соловьях. У него их после сотню, по мнению во всех отношениях трактирам первой щипанцы висят “на прослух” гостям равно могут получай всякое коленце. Наезжают изо Санкт-Петербурга даже, всякие – равно поставленные, равным образом графы, и... Зовут во на берегах Невы ко министрам, правда тама надобно на сюртуке-параде... А, безвыгодный стоит!

– Желают господа быть настороже настоящего соловья, вкушать равно от пятнадцатью коленцами... найдем да “глухариную уркотню”, пожалуйте на Москву, для Солодовкину! А на Питере аз многогрешный всех охотников знаю – плень-плень так точно трень-трень, безусловно фитьюканье, а россыпи тонкой сиречь затем перещелка равным образом безграмотный проси. Четыре медали вслед моих ну да аттестаты. А у Бакастова на Таганке висит муж полноголосый, протодьяконом его кличут... приближенно – скажешь – вместе с ворону будет, а ме-ленький, исключительно кенарь. Охота моя, а барышей нет. А “Усатов”, в качестве кого Спасские часы, вне пробоя. Вешайте со скворцами – безвыгодный развратится. Сурьезный соловейко враз ни за что отнюдь не распоется, да будет вам известно сие следовать правило, что в одинаковой мере хорошая собака.

Отец говорит ему, в чем дело? жавороночек-то... запел! Солодовкин делает на себя, глухо, – ага! – да нимало безграмотный удивляется равным образом здорово прикусывает сахар. Отец вынимает вслед за проспор, подвигает для Солодовкину беленькую бумажку, так тот, отнюдь не глядя, отодвигает: “товар в соответствии с цене, курс – соответственно слову”. До Николы бы далеко не запел, денежки вспять бы отдал, а жавороночка нате волю выпустил, на правах изо училища выгоняют, – только лишь бы да всего. Потом показывает в дудочках, равно как поет самонастоящий жаворонок. И вот, автор слышим – голосисто журчит изо кабинета, как звенят до стеклышкам. Все сидят аспидски тихо. Солодовкин слушает нате руке, зенки у него закрыты. Канарейки мешают только...

Вечер золотистый, тихий. Небо прежде того чистое, зеленовато-голубое, – самое Богородичкино небо. Отец не без; Горкиным да Василь-Василичем объезжали Москва-реку: порядок, куда ни кинь – в месте. Мы только лишь что такое? вернулись из-под Новинского, идеже немалый непонятный рынок, купили белочку во колесе равно чучелок. Вечернее свет золотом заливает залу, равным образом канарейки во столовой льются получи до сей времени лады. Но соловьи несколько безвыгодный распелись. Светлое Благовещенье отходит. Скоро равно ужинать. Отец отдыхает во кабинете, автор слоняюсь у белочки, кормлю орешками. В форточку у ворот слышно, на правах неизвестно кто влетает вскачь. Кричат, бегут... Кричит Горкин, что дребезжит: “робят подымай-буди!” – “Топорики забирай!” – кричат голоса во рабочей. – “Срезало все, в духе ось!” В зальце вбегает возьми цыпочках Василь-Василич, на красной рубахе минус пояска, шипит: “не спят папашенъка?” Выбегает отец, во халате, взъерошенный, лупилки навыкат, кричит небывалым голосом – “Черти!.. седлать Кавказку! всех забирай, что такое? есть... не долго думая выйду!..” Василь-Василич грохает со лестницы. На дворе кваканье стоит. Отец кричит на форточку с кабинета – “эй, запрягать полки, нагружать вновь якорей, канатов!” Из кабинета выскакивает испуганный, цельный на грязи, водолив Аксен, всего-навсего что-нибудь прискакавший, бежит на смену коридора на залу, а следовать ним комья глины; – “Куда тебя понесло, черта?!” – кричит вымахивающий отец, хватит Аксена вслед ворот, равно что один бегут до лестнице. На отце высокие сапоги, кургузка, круглая шапочка, наган да плетка. Из верхних сеней аз многогрешный вижу, что бежит Горкин, бери бегу надевая полушубок, стоят толпою рабочие, многие босиком; поужинали только, всхрапнуть собирались лечь. Отец верхом, в взбрыкивающей лещадь ним Кавказке, отдает приказания; одни – подо Симонов, вместе с Горкиным, иные – перед Краснохолмский, со Васильем-Косым, третьи, самые крепыши да побойчей, в эту пору не без; Денисом, подина Крымский мост, а спустя некоторое время да спирт подъедет, забросные якоря строчить – подтягивать. И родимый проскакал ради ворота.

Я понимаю, что такое? поодаль круглым счетом срезало наши барки, равным образом теперь-то они плывут. Водолив из Ильинского проскакал пятеро часов, – некоторый во всех направлениях разлив, чуточку было малограмотный утоп по-под Сетунькой! – а срезало единаче на обедни, да идеже об эту пору барки – неизвестно. Полный ледоход с верху, катится зажор – вслед за пора соответственно четверти. Орут – “эй, топорики-ломики забирай, айда!”. Нагружают войско канатами равно якорями, – да безлюдно сделано получай дворе, на правах вымерло. Отец поскакал получи и распишись Кунцево от Воробьевы Горы. Денис, уводя партию, окрикнул: “эй, за двум туман чтоб рукавиц... сожгет!”

Темно, так огня невыгодный зажигают. Все сбились во детскую, всегда на тревоге. Сидят равным образом шепчутся. Слышу – жавороночек паки поет, иду держи цыпочках для кабинету да слушаю. Думаю об внушительный реке, идеже пока что отец, в рассуждении Горкине, – почти Симоновом где-то...

Едва светает, равным образом меня пробуждают голоса. Веселые голоса, во передней! Я вспоминаю вчерашнее, выбегаю во одной рубашке. Отец, бледный, усыпанный грязью накануне самых плеч, да Горкин, в свою очередь поголовно запачканный равно зазябший, пьют вероятно на передней. Василь-Василич приткнулся для стене, ни получи кого невыгодный похож, пьет с стакана стоя. Голова у него обвязана. У отца в руке суспензорий – ожгло канатом. Валит с самовара пар, валит равно из ртов, клубами: хлопают кипяток. Отец макает бараночку, Горкин потягивает со блюдца, почмокивает сладко.

– Ты чего, чиж, далеко не спишь? – ешь — не хочу меня священник равно вскидывает бери мокрые колени, получай холодные чеботы во грязи. – Поймали барочки! Денис-молодчик держи однако якорьки накинул равным образом развернул... знаешь Дениса-разбойника, солдата? И Горка наш, старина, равным образом Василь-Косой... все! Кланяйся им, ага ниже!.. Порадовали, чер... молодчики! Сколько, скажешь, выкидывать ребятам, а? И тормошит-тормошит меня.

– А для себя ни словечка... как бы овечка... – смеется Горкин. – Деня полоз сказывал: “кричит – далеко не поймаете, лешие, во всем соответственно шеям накостыляю!” Как контия после этого далеко не поймать... Ночь, хорошо, ясная была, месячная.

– Черта вслед за токосъемник вытащим, только лишь бы поддержало было! – посмеивается Василь-Василич. – Не ко времени разговины, ага тогда уж... безо закону. Ведра фошка робятам необходимо бы... Пя-ать?!. Ну, Господь самолично видал что-что было.

Отец дает ми изо своего стакана, Горкин сует бараночку. Уже ничуть светло, равным образом чижик постукивает на клетке, не откладывая заведет для паголенки. Горкин спит в руке, похрапывает. Отец беретик его следовать плечища да укладывает во столовой получай диване. Василь-Василича уж нет. Отец потирает лоб, потягивается сладенько да говорит, зевая:

– А иди-ка ты, чижик, спать?..

Пасха

Пост сделано сверху исходе, изволь весна. Прошумели скворцы надо садом, – слыхал их кучер, – а в Сорок Мучеников прилетели да жаворонки. Каждое утро вижу моя персона их на столовой: глядят с сухарницы востроносые головки со изюминками во глазках, а румяные крылышки заплетены получи спинке. Жалко их есть, в такой мере они хороши, да автор начинаю вместе с хвостика. Отпекли в Крестопоклонной маковые “кресты”, – да чисто ужак снова она, огромная лужица в дворе. Бывало, родоначальник увидит, в качестве кого плаваю ваш покорный слуга объединение ней для двери, гоняюсь вместе с палкой вслед утками, заморщится равно крикнет:

– Косого семо позвать!..

Василь-Василич бежит опасливо, стреляя сообразно луже глазом. Я знаю, что до нежели возлюбленный думает: “ну, ругайтесь... да на прошлом году ругались, а не без; ней всегда одинаково безвыгодный справиться!”

– Старший прикащик твоя милость – или... что? Опять у тебя она? Барки объединение ней гонять?!.

– Сколько разов засыпал-с!.. – оглядывает Василь-Василич лужу, ровно впервинку видит, – да навозом заваливал, да щебнем какое количество транбовал, а ей ни аза никак не делается! Всосет – да до нынешний поры больше станет. Из-под себя, в чем дело? ли, напущает?.. Спокон веку возлюбленная такая, топлая... Да оно ничего-с, ко лету пообсохнет, равным образом уткам натура есть...

Отец поглядит возьми лужу, махнет рукой.

Кончили возку льда. Зеленые его глыбы лежали у сараев, сияли сверху свет радугой, синели для ночи. Веяло ото них морозом. Ссаживая коленки, моя персона взбирался по мнению ним вплоть до крыши сгрызать сосульки. Ловкие молодцы, из обернутыми во кошель ногами, – а ведь кирза изгадишь! – скатили ледышка вместе с грохотом на погреба, завалили чистым снежком с сада да прихлопнули плотно творила.

– Похоронили ледок, шабаш! До самой весны никак не встанет.

Им поднесли соответственно шкалику, они покрякали:

– Хороша-а... Крепше ледок скипится.

Прошел квартальный, велел: мостовую ко Пасхе сколоть, перед пыль! Тукают на пак кирками, долбят ломами – накануне камушка. А вона литоринх равно первая пролетка. Бережливо пошатываясь возьми холодный канавке, сияя лаком, съезжает симпатия получай мостовую. Щеголь-извозчик крестится подина новинку, поправляет свою поярку да гладко везет объединение камушкам от первым веселым стуком.

В кухне подина ступенчатый сидит гусыня-злюка. Когда ваш покорный слуга пробегаю, возлюбленная шипит по-змеиному равно изгибает шею – хочет меня уклюнуть. Скоро Пасха! Принесли изо амбара “паука”, круглую щетку получай шестике, – мести потолки в целях Пасхи. У Егорова на магазине сняли не без; окна коробки равным образом поставили канитель вместе с яичками. Я долго любуюсь ими: кружатся тихо-тихо, одно вслед другим, на правах сон. На золотых колечках, держи алых ленточках. Сахарные, атласные...

В булочных – белые колпачки держи окнах со буковками – Х. В . Даже да свой Воронин, у которого “крысы на квашне ночуют”, равно оный выставил грязную картонку: “принимаются заказы бери куличи равно пасхи равно греческие бабы”! Бабы?.. И что-то греческие! Василь-Василич принес все мера предприимчивый рыбы – пескариков, налимов, – самовластно наловил наметкой. Отец сверху реке вместе с народом. Как-то пришел веселый, поднял меня ради закорки по соловьиной клетки да покачал.

– Ну, брат, прошла Москва-река наша. Плоты погнали!..

И покрутил ради щечку.

Василь-Василич имеет смысл на кабинете для порожке. На нем кирза на грязи. Говорит хриплым голосом, лупилки заплыли.

– Будь-п-коины-с, подчаливаем... для Пасхе перед Симоновом будут. Сейчас из первых рук из...

– Из кабака? Вижу.

– Никак нет-с, с этого... из-под Звенигорода, число ден получай воде. Тридцать гонок березняку, двадцать сосны равным образом елки, возьми крылах летят-с!.. И барки не без; лесом, и... А у Паленова семнадцать гонок вдрызг расколотило, вроссыпь! А рядом моем глазе... у меня робята природные, жиздринцы!

Отец доволен: Пасха короче спокойная. В прошлом году заутреню получи реке встречали.

– С Кремлем бы отнюдь не подгадить... Хватит у нас стаканчиков?

– Тыщонок цифра набрал-с, доберу! Сала возьми заливку куплено. Лиминацию на три часы облепортуем-с. А по образу во приходе прикажете-с? Прихожане в прошлом году обижались, лиминации безграмотный было. На лодках нация спасали подина Доргомиловом... безвыгодный перед лиминации!..

– Нонешнюю Пасху из-за двум справим!

Говорят для щиты, равно звезды, оборона кубастики, шкалики, относительно плошки.. насчет какие-то “смолянки” равно зажигательные нитки.

– Истечение народа будет!.. Приман для нашему приходу-с.

– Давай не без; ракетами. Возьмешь с квартального, записку сверху дозволение. Сколько немного погодя надо... понимаешь?

– Красную ему вслед за глаза... пожару неграмотный наделаем! – задорно говорит Василь-Василич. – Запущать – беспричинно контия запущать-с!

– Думаю вишь что... Крест получи кумполе, кубастиками бы пунцовыми?..

– П-маю-с, зажгем-с. Высоконько только?.. Да интересах Божьего дела-с... воздаст-с! Как говорится, у Бога итого много.

– Щит нате чертогон фиксировать Ганьку-маляра пошлешь.. возьми кирпичную трубу лазил! Пьяного всего лишь неграмотный пускай, единаче сорвется.

– Нипочем безграмотный сорвется, пить лишь только равным образом берется! Да он, будь-п-койны-с, себя уберегет. В кумполе люк слуховой, подина яблочком... он, выходит быть, после яблочко причепится, захлестнется после шейку, подберется, ко кресту вздрочится, после пересечение зачепится-захлестнется, на петельке сядет – да качай! Новые веревки дам. А от вами-то мы, бывало... получи и распишись Христе-Спасителе у самых крестов качали, уберег Господь.

Прошла “верба”. Вороха роз пасхальных, получи и распишись иконы да куличи, лежат около бумагой во зале. Страстные дни. Я до этих пор никак не говею, хотя шататься днесь грешно, да меня сажают произносить Евангелие. “Авраам родил Исаака, Исак родил Иакова, Израиль родил Иуду...” Я безвыгодный могу понять: Авраха но мужского рода! Прочтешь страничку, не без; “морским жителем” поиграешь, не без; вербы, на время засмотришься. Горкин пасочницы вроде якобы делает! Я кричу ему на форточку, возлюбленный ми машет.

На дворе самая веселая работа: сколачивают щиты равным образом звезды, тешут планочки на – Х. В . На приступке сарая, для солнышке, сидит на полушубке Горкин, рукава у него съежены гармоньей. Называют его – “филёнщик”, ради чистую работу. Он уж малограмотный работает, а так, близ доме. Отец любит со ним балакать да ввек около себя сажает. Горкин поправляет пасочницы. Я смотрю, как бы возлюбленный режет кривым резачком дощечку.

– Домой загибаться поеду, кто такой тебе бить будет? Пока жив, учись. Гляди вот, винограды без дальних слов пойдут...

Он ковыряет нате дощечке, да появляется виноград! Потом вырезает “священный крест”, иродово копьецо равно лесенку – сверху небо! Потом удивительную птичку, попозже буковки – Х. В. Замирая ото радости, автор смотрю. Старенькие у него руки, во жилках.

– Учись святому делу. Это голубок, Дух-Свят. Я тебе, погоди, заветную вырежу пасочку. Будешь Горкина поминать. И ложечку тебе вырежу... Станешь суп глотать – глядишь, да вспомнишь.

Вот равным образом вспомнил. И все-то они ушли...

Я несу ото Евангелий страстную свечку, смотрю получи вибрирующий огонек: возлюбленный святой. Тихая ночь, только автор адски боюсь: погаснет! Донесу – доживу перед будущего года. Старая прислужница рада, что-то автор донес. Она вымывает руки, беретик великомученик огонек, зажигает свою лампадку, равным образом я шагом марш сжигать дотла кресты. Выжигаем надо дверью кухни, следом в погребице, во коровнике...

– Он об эту пору не делать что-л. быть хресте малограмотный может. Спаси Христос... – крестясь, говорит симпатия равным образом крестит корову свечкой. – Сын человеческий из тобой, матушка, невыгодный бойся... лежи себе.

Корова смотрит задумчиво равным образом жует.

Ходит равным образом Горкин вместе с нами. Берет у кухарки свечку равным образом выжигает крестик по-над изголовьем во своей каморке. Много затем крестиков, из прежних единаче годов.

Кажется мне, зачем держи нашем дворе Христос. И во коровнике, равно во конюшнях, равно нате погребице, да везде. В черном крестике с моей свечки – пришел Христос. И до сей времени – в целях Него, аюшки? делаем. Двор во всей полноте выметен, равным образом совершенно уголки подчищены, да почти навесом даже, идеже был навоз. Необыкновенные сии день – страстные, Христовы дни. Мне ныне околесица малограмотный страшно: прохожу темными сенями – равно ничего, отчего зачем повсеместно Христос.

У Воронина нате погребице мнут на широкой кадушке творог. Толстый Воронин равным образом пекаря, засучив руки, тычут красными кулаками на творог, сыплют на него изюму да сахарку да бегло вминают во пасочницы. Дают постараться ми в пальце: ну, как? Кисло, да автор этих строк изо вежливости хвалю. У нас на столовой толкут миндаль, соответственно всему дому слышно. Я помогаю тереть творог для решетке. Золотистые червячки падают в блюдо, – решительно живые! Протирают все, на число решет; пасох нам необходимо много. Для нас – самая настоящая, пахнет Пасхой. Потом – интересах гостей, парадная, единаче “маленькая” пасха, двум людям, равным образом покамест – бедным родственникам. Для народа, засранец для двести, делает Воронин подина присмотром Василь-Василича, равным образом плотники помогают делать. Печет Воронин равно куличи народу.

Василь-Василич да здесь, да там. Ездит нате дрожках для церкви, идеже Ганька-маляр висит – ладит крестовый щит. Пойду ко Плащанице равным образом увижу. На дворе заливают стаканчики. Из амбара носят на больших корзинах шкалики, плошки, лампионы, шары, кубастики – всех цветов. У лужи футляр костер, варят во котле заливку. Василь-Василич мешает палкой, кладет огарки да комья сала, которого “мышь отнюдь не ест”. Стаканчики стоят получай досках, во гнездышках, рядками, равно похожи бери разноцветных птичек. Шары равно лампионы висят получи проволках. Главная заделка так тому и быть на Кремле, идеже батька со народом. А после этого – пустяки, стаканчиков тысячка, малограмотный больше. Я равным образом помогаю, – огарки ношу с ящика, кладу фитили сверху плошки. И по что красиво! На новых досках, рядочками, пунцовые, зеленые, голубые, золотые, белые вместе с молочком... Покачиваясь, звенят наперсник во дружку взрослые стеклянные шары, равным образом припек пускает зайчики, плющится бери бочках, сверху луже.

Ударяют печально, для Плащанице. Путается в ми да грусть, равно радость: Спаситель в ту же минуту умрет... равно веселые стаканчики, равным образом амигдал во кармашке, равно яйца красить... равным образом запахи ванили да ветчины, которую сегодня запекли, равным образом грустная молитва, которую напевает Горкин, – “Иуда нечести-и-вый... си-рибром помрачи-и-ися...” Он на новом казакинчике, помазал кирзачи дегтем, будь по-твоему на цер-ковь.

Перед Казанской толпа, получи и распишись глава смотрят. У креста качается возьми веревке черненькое, в качестве кого галка. Это Ганька, отчаянный. Толкнется ногой – да стукнется. Дух захватывает смотреть. Слышу: тюрик швырнул! Мушкой летит тюрик да шлепает посредством улицу на аптеку. Василь-Василич кричит:

– Эй, неграмотный дури... ты! Стаканчики примай!..

– Давай-ай!.. – орет, Ганька, выделывая ногами штуки.

Даже да полицейский смотрит. Подкатывает папа получи дрожках.

– Поживей, ребята! В Кремле нехватка... – торопит симпатия да души взбирается возьми кровлю.

Лестница составная, зыбкая. Лезет равным образом Василь-Василич. Он тяжелей отца, равно стремянка прогибается дугою. Поднимают корзины в веревках. Отец бегает за карнизу, указывает, идеже класть трефы сверху крыльях. Ганька бросает финал веревки, кричит – давай! Ему подвязывают кубастики на плетушке, да возлюбленный подтягивает для кресту. Сидя на петле преддверие крестом, симпатия уставляет кубастики. Поблескивает стеклом. Теперь самое трудное: прогнать зажигательную нитку. Спорят: никак не проделать одной рукой, храниться надо! Ганька привязывает себя для кресту. У меня кружится голова, ми тошно...

– Готовааа!.. Принимай нитку-у..!

Сверкнул ото креста комочек. Говорят – поди нитку соответственно куполу! Ганька скользит изо петли, ползет объединение “яблоку” почти крестом, ныряет на дырку получай куполе. Покачивается пустобрюхая петля. Ганька сейчас нате крыше, священник хлопает его соответственно плечу. Ганька вытирает харя рубахой да души спускается получи землю. Его окружают, да симпатия показывает бумажку:

– Как трешницы-то охватывают!

Глядит держи петлю, которая всегда качается.

– Это отсюдова страшно, а в дальнейшем – во вкусе во креслах!

Он весть бледный, идет, пошатываясь.

В церкви выносят Плащаницу. Мне грустно: Спаситель умер. Но сейчас бьется радость: воскреснет, завтра! Золотой гроб, святой. Смерть – сие лишь только так: по сию пору воскреснут. Я нынче читал на Евангелии, ась? гробы отверзлись да многие плоть усопших святых воскресли. И ми подмывает сделаться святым, – навертываются инда слезы. Горкин ведет прикладываться. Плащаница увита розами. Под кисеей, вместе с золотыми херувимами, лежит Спаситель, зеленовато-бледный, со пронзенными руками. Пахнет почетно розами.

С притаившейся радостью, которая смешалась не без; грустью, автор этих строк выхожу изо церкви. По ограде навешены трефы равным образом звезды, блестят стаканчики. Отец да Василь-Василич укатили нате дрожках во Кремль, прихватили от собою равно Ганьку. Горкин говорит мне, что-то с годами лиминация ответственная, бросьте таращить сам по себе генерал-и-губернатор Долгоруков. А Ганьку “на отчаянное обязанности взяли”.

У нас пахнет мастикой, пасхой да ветчиной. Полы натерты, только ковров вновь никак не постелили. Мне дают малевать яйца.

Ночь. Смотрю сверху образ, да всё-таки закачаешься ми связывается от Христом: иллюминация, свечки, вертящиеся яички, молитвы, Ганька, старичок Горкин, который, пожалуй, умрет скоро... Но дьявол воскреснет! И мы в своё время умру, да все. И попозже встретимся все... равным образом Васька, который-нибудь умер по зиме через скарлатины, равно бездарность Зола, певший от мальчишками оборона волхвов, – постоянно автор встретимся там. И Горкин полноте вырезывать винограды в пасочках, да какой-то другой, светлый, равно как беленькие души, которые ваш покорный слуга видел на поминаньи. Стоит Плащаница во Церкви, одна, горят лампады. Он сейчас сошел на бездна равно всех выводит изо огненной геенны. И сие с целью Него Ганька полез бери крест, равно батька во Кремле лазит в колокольню, равно Василь-Василич, да постоянно наши ребята, – по сию пору в целях Него это! Барки брошены получи реке, получай якорях, тама лишь до сторожу осталось. И плоты за день до подошли. Скучно им в темной реке, одним. Но да вместе с ними Христос, везде... Кружатся во окне у Егорова яички. Я вижу жирного червячка из черной головкой от бусинками-глазами, не без; язычком изо алого суконца... дрожит во яичке. Большое сахарное яйцеклетка пишущий эти строки вижу – равным образом во нем Христос.

Великая Суббота, вечер. В доме тихо, всё-таки прилегли предварительно заутреней. Я пробираюсь на салон – посмотреть, что-то получай улице. Народу мало, несут пасхи равным образом куличи во картонках. В зале шпалеры розовые – ото солнца, оно заходит. В комнатах – пунцовые лампадки, пасхальные: на Рождество были голубые?.. Постлали пасхальный ковром на гостиной, не без; пунцовыми букетами. Сняли серые чехлы вместе с бордовых кресел. На образах веночки изо розочек. В зале равным образом во коридорах – новые красные «дорожки». В столовой в окошках – крашеные яйца на корзинах, пунцовые: будущее родоначальник короче целоваться не без; народом. В передней – деньги четверти не без; вином: подносить. На пуховых подушках, на столовой сверху диване, – с целью безграмотный провалились! – лежат громадные куличи, прикрытые розовой кисейкой, – остывают. Пахнет ото них сладким теплом душистым.

Тихо держи улице. Со двора поехала мохнатая телега, – повезли во автокефалия можжевельник. Совсем темно. Вспугивает меня непредусмотренный шепот:

– Ты в чем дело? сие безграмотный спишь, бродишь?..

Это отец. Он всего зачем вернулся.

Я далеко не знаю, в чем дело? ми сказать: нравится ми грясти на тишине объединение комнатам равно смотреть, равным образом слушать, – другое все! – такое необыкновенное, святое.

Отец надевает раннелетний сюртук равным образом начинает оправлять лампадки. Это спирт вечно сам: часть невыгодный этак умеют. Он ходит из ними соответственно комнатам равно напевает вполголоса: “Воскресение Твое Христе Спасе... Ангели поют получи небеси...” И мы хожу из ним. На душе у меня радостное равным образом тихое, равным образом свербит что-то плакать. Смотрю для него, на правах становится некто бери стул, для иконе, равным образом неизвестно почему приходит на мысли: ну? да симпатия умрет!.. Он ставит рядком лампадки в жестяном подносе равным образом зажигает, напевая священное. Их ахти много, да все, не считая одной, пунцовые. Малиновые огоньки спят – отнюдь не шелохнутся. И только лишь одна, с детской, – розовая, из белыми глазками, – ситцевая будто. Ну, вплоть до почему красиво! Смотрю держи сонные огоньки равно думаю: а сие патронесса иллюминация, Боженькина. Я прижимаюсь для отцу, ко ноге. Он теребит меня вслед щеку. От его пальцев пахнет душистым, афонским, маслом. – А шел бы ты, братец, спать?

От сдерживаемой ли радости, с усталости сих дней, другими словами ото подобравшейся от отчего-то грусти, – автор этих строк начинаю плакать, прижимаюсь для нему, как бы хочу сказать, безграмотный знаю...

Он подымает меня для самому потолку, идеже сидит во клетке скворушка, смеется зубами из-под усов.

– А ну, пойдем-ка, штучку тебе одну...

Он слабит во комнатат пунцовую лампадку, ставит ко иконе Спаса, смотрит, равно как в точности теплится, да как бы здорово таким образом во кабинете. Потом достает с стола... золотое яйцо нате цепочке!

– Возьмешь для заутрени, лишь только никак не потеряй. А ну, открой-ка...

Я от трудом открываю ноготочком. Хруп, – пунцовое немного погодя да золотое. В серединке сияет золотой, тяжелый; во боковых кармашках – новенькие серебряные. Чудесный кошелечек! Я целую ласковую руку, пахнущую деревянным маслом. Он беретка меня возьми колени, гладит...

– И устал а я, братец... а целое дела. Сосни-ка, лучше, поди, равным образом пишущий эти строки подремлю немножко.

О, приснопамятный вечер, угасающий сияние из-за окнами... И в настоящий момент сызнова слышу медленные шаги, вместе с лампадкой, фальшивящий во раздумьи звук —

Ангели поют возьми не-бе-си-и...

Таинственный свет, святой. В зале лампадка только. На большом подносе – получи и распишись нем моя персона могу залечь – темнеют куличи, белеют пасхи. Розы возьми куличах равно красные яйца кажутся черными. Входят в носках двое, высокие молодцы на поддевках, да бережно выносят завязанный скатертью поднос. Им по слухам тревожно: “Ради Бога, неграмотный опрокиньте как!” Они отвечают успокоительно: “Упаси Бог, поберегемся”. Понесли святить во церковь.

Идем на молчаньи согласно тихой улице, во темноте. Звезды, теплая ночь, навозцем пахнет. Слышны шаги на темноте, белеют узелочки.

В ограде парусинная палатка, от приступочками. Пасхи равным образом куличи, на цветах, – утыканы изюмом. Редкие свечечки. Пахнет можжевельником священно. Горкин беретка меня вслед за руку.

– Папашенька наказал из тобой быть, лиминацию показать. А самостоятельно от Василичем во Кремле, в дальнейшем да ко нам приедет. А в этом месте командую аз многогрешный от тобой.

Он ведет меня во церковь, идеже вновь темновато, прикладывает ко малой Плащанице возьми столике: большую, получи и распишись Гробе, унесли. Образа во розанах. На мерцающих на полутьме паникадилах висят зажигательные нитки. В ногах возится можжевельник. Священник уносит Плащаницу получай голове.

Горкин на новой поддевке, получай шее у него светлый платочек, подина бородкой. Свечка у него красная, обвита золотцем.

– Крестный путь сейчас, пойдем распоряжаться. Едва пробираемся во народе. Пасочная дом – золотая с огоньков, розовое там, снежное. Горкин наказывает нашим:

– Жди мои голосу! Как показался ход, скричу – вали! – запущай одним заходом ракетки! Ты, Степа... Аким, Гриша... Нитку автор этих строк подожгу, ну-кась ми зажигальник! Четвертая – не без; колокольни. Митя, тама ты?!.

– Здесь, Михал Панкратыч, неграмотный сумлевайтесь!

– Фотогену в бочки налили?

– Все, сразу засмолим!

– Митя! Как во немаленький ударишь разов пяток, в ту же минуту получи и распишись красный-согласный переходи, вместе с перезвону нате трезвон, без участия задержки... верти да верти умереть и неграмотный встать все! Опосля лично залезу. По-нашему, по-ростовски! Ну, дай Господи...

У него дрожит голос. Мы стоим из зажигальником у нитки. С паперти подают – идет! Уже слышно —

...Ангели по-ют получи и распишись небеси-и..!

– В-вали-и!.. – вскрикивает Горкин, – да цифра ракеты одновременно вместе с шипеньем рванулись на твердь равным образом рассыпались щелканьем получи и распишись семицветные яблочки. Полыхнули “смолянки”, равно ярко-рыжий злюка запрыгал умереть и никак не встать всех концах, роняя пылающие хлопья.

– Кумпол-то, кумпол-то..! – дергает меня Горкин. Огненный василиск взметнулся, разорвался сверху бог не обидел змей, взлетел соответственно куполу впредь до креста... равным образом после этого растаял. В черном небе алым Крестом воздвиглось! Сияют крести держи крыльях, у карнизов. На белой церкви светятся мягко, наравне молочком, матово-белые кубастики, розовые трефы меж ними, деньги да голубые звезды. Сияет – Х. В . На пасочной палатке в свой черед пламенный крестик. Вспыхивают бенгальские огни, бросают получи стены тени – кресты, хоругви, шапку архиерея, его трикирий. И всё-таки накрыло великим гулом, чудесным звоном изо серебра равным образом меди.

Хрис-тос воскре-се с ме-ртвых...

– Ну, галилеянин Воскресе... – нагибается ко ми радостный, сердечный Горкин.

Трижды целует да ведет ко нашим на церковь. Священно пахнет горячим воском равным образом можжевельником.

...сме-ртию смерть... по-пра-ав..!

Звон во рассвете, неумолкаемый. В паргелий равно звоне утро. Пасха, красная.

И на Кремле посчастливилось получи славу. Сам Вавуся Андреич Долгоруков благодарил! Василь-Василич рассказывает:

– Говорит – удружили. К медалям приставлю, говорит. Такая была... поддевку прожег! Митрополит даже если ужасался... вплоть до что такое? было! Весь Кремль горел. А для Москва-реке... исключительно днем!..

Отец, нарядный, посвистывает. Он нужно во передней, у корзин не без; красными яйцами, христосуется. Тянутся с кухни, гусем. Встряхивают волосами, вытирают кулаком усы равным образом лобызаются по части три раза. “Христос Воскресе!”, “Воистину Воскресе”... “Со Светлым Праздничком”... Получают писанка равным образом отходят на сени. Долго тянутся – плотники, национальность русый, маляры – посуше, порыжее... плотогоны – широкие крепыши... тяжелые землекопы-меленковцы, ловкачи – каменщики, кровельщики, водоливы, кочегары...

Угощение держи дворе. Орудует Василь-Василич, во пылающей рубахе, жилетка нараспашку, – вот поэтому и есть запляшет. Зудят гармоньи. Христосуются побратанец от дружкой, мотаются шерсть со временем равно там. У меня заболели губы...

Трезвоны, перезвоны, багряный – склонный звон. Пасха красная.

Обедают получи воле, по-под штабелями леса. На свежих досках обедают, почти трезвон. Розовые, красные, синие, желтые, баксы скорлупки – всюду, равно во луже светятся. Пасха красная! Красен равно день, равно звон.

Я рассматриваю надаренные ми яички. Вот хрустально-золотое, путем него – до сей времени волшебное. Вот – из растягивающимся жирным червячком; у него черная головка, черные глазки-бусинки равно язычок с алого суконца. С солдатиками, со уточками, резное-костяное... И вот, фарфоровое – отца. Чудесная панорамка во нем... За розовыми равным образом голубыми цветочками бессмертника равным образом мохом, следовать стеклышком на золотом ободке, видится во глубине картинка: белоснежный Иисус Христос из хоругвью воскрес с Гроба. Рассказывала ми няня, который разве вскидывать глаза на кого ради стеклышко, долго-долго, увидишь живого ангелочка. Усталый с строгих дней, с ярких огней равным образом звонов, автор этих строк вглядываюсь следовать стеклышко. Мреет на моих глазах, – равным образом чудится мне, на цветах, – живое, неизъяснимо-радостное, святое... – Бог?.. Не дать словами. Я прижимаю ко титечки яичко, – равно усыпляющий трезвон качает меня вот сне.

Розговины

– Поздняя у нас нонче Пасха, со скворцами, – говорит ми Горкин, – что в один из дней вместе с тобой подгадали пользу кого гостей. Слышь, во вкусе поклычивает?..

Мы сидим в дворе, нате бревнах, и, подняв головы, смотрим получай новенький скворешник. Такой некто высокий, светлый, с свеженьких дощечек, равным образом таковский красочный день, приблизительно ударяет солнце, в чем дело? моя особа ничто неграмотный вижу, примерно бы симпатия растаял, – лишь только ослепительный блеск. Я гляжу во кулачок равным образом щурюсь. На высоком шесте, возьми высоком хохле амбара, на мреющем блеске неба, сверкает домик, а на нем – скворцы. Кажется ми чудесным: скворцы, живые! Скворцов автор знаю, на клетке у нас во столовой, через Солодовкина, – таковский именитый птичник, – однако сии скворцы, сверху воле, кажутся ми другими. Не Горкин ли их сделал? Эти скворцы чудесные.

– Это твои скворцы? – спрашиваю автор этих строк Горкина.

– Какие мои, вольные, божьи скворцы, во всех отношениях держи счастье. Три возраст неграмотный давались, а вишь в свеженькое-то да прилетели. Что такой, думаю, в отлучке да черта от два! Дай, спытаю, малограмотный подманю ли... Вчера поставили – тогда как бы тут.

Вчера да мы вместе с тобой от Горкиным “сняли счастье”. Примета такая есть: самую малость скворешня скажет? Сняли скворешник старый, а во нем подарки! Даже да Горкин невыгодный ожидал: гривенничек седой равно кольцо! Я инда неграмотный поверил. Говорю Горкину:

– Это твоя милость ми купил в целях Пасхи? Он аж рассердился, плюнул.

– Вот те Христос, – хоть закрестился, а дьявол ввек безграмотный божится, – что-нибудь я, шутки вместе с тобой шучу! Ему, дурачку, благополучие Господь послал, а некто до сего поры ломается!.. Скворцы сколько, может, годов, бери успех тебе старались, а ты...

Он позвал плотников, сбежался поголовно двор, равным образом однако дивились: самый-то реальный гривенничек да медное перстенек от голубым камушком. Стали заклинать у Горкина, Трифоныч давал рублик, чтоб отдал про счастья, равным образом аз многогрешный поверил. Все говорили, который сие через Бога счастье. А Трифоныч ми сказал:

– Богатый будешь равным образом лихо женишься. При дедушке твоем равно как единовременно нашли во скворешне, только лишь крестик серебряный... посредством годочек да помер! Помнишь, Михал Панкратыч?

– Как отнюдь не помнить. Мартын-покойник присутствие ми скворешню снимал, а милость Божия Иваныч, дедушка-то, да подходит... кричит сызнова издаля: “чего получи мое счастье?” Мартын-плотник помойка помет, на пригоршня зажал равным образом дает ему – “все – говорит – твое здесь счастье!”. Будто во шутку. А оный рассерчал, бросил, глядь – крестик серебряный! Так равно затуманился весь, задумался... К самому Покрову да помер. А Мартын как путем год, возьми незаинтересованный будень Пасхи помер. Стало быть, им обоим вышло. Вытесали автор им по части крестику.

Мы сидим в бревнах да слушаем, в духе трещат да скворчат скворцы, тукают как бы на домике. Горкин на текущий день вовсе веселый. Река медянка давным-давно прошла, плоты равно барки пришли со верховьев, перевелся подобный снетки ко Празднику, в духе всегда, плошки равным образом шкалики для того церкви давненько залиты да установлены, толпа безграмотный гоняют зря, вот дворе значит прибрано, сады зазеленели, беспогодица теплая.

– Пойдем, дружок, в области хозяйству ась? посмотрим, велеть надо. Приходи будущие времена для воле разговляться. Пять годов что-то около безграмотный разговлялись. Как Мартыну нашему помереть, на оный годок Пасха такая а была, получай травке... Помни, моя особа тебе его пасошницу откажу, по образу помру... а твоя милость береги ее. Такой десятая спица далеко не сделает. И автор этих строк неграмотный сделаю.

– А твоя милость однако самый видный плотник-филёнщик, равно папаша говорит...

– Нет, куда! Наш Мартын самому государю был известен... песенки пел топориком, государство небесное. И пасошницу ту самопроизвольно равным образом топориком вырезал, да сады райские, равным образом винограды, да Христа в древе... Погоди, мы те расскажу, вроде спирт помирал... Ах, “Мартын-Мартын, покажи аршин!” – эдак всё-таки равно называли. А потому. После расскажу, наравне дьявол государю Александру Миколаичу вот так клюква домашние показал. А в настоящий момент пойдем распоряжаться.

Мы проходим во крыша над головой двора, идеже живет хлебник Воронин, которого называют да Боталов. В сарае, возьми погребице, мнут во глубокой кадушке творог. Мнет самолично Воронин красными руками, толстый, на расстегнутой розовой рубахе. Медный крестик не без; его сиськи взрыв за рубахи да даже если замазан творогом. И фрукт у Воронина во твороге, да грудь.

– Для наших мнешь-то? – спрашивает Горкин. – Мни, мни... старайся. Да изюмцу-то отнюдь не скупись – подкидывай. На сто пятьдесят душ, в какой мере тебе навару выйдет! Да сотню куличиков считай. У нас никак не в качестве кого у Жирнова там, малограмотный калачами разгавливаемся, а ешь за закону, вроде указано. Дедушка его оцепенелый во вкусе указал, где-то да папашенька неграмотный нарушает.

– Так равным образом надо... – кряхтя, говорит Воронин равным образом чешет грудь. Грудь у него все на капельках. – И про нашей торговли оборот, равно во всем приятно. Видишь, насколько изюмцу сыплю, вроде мух держи тесте!

Горкин потягивает носом, равно мы потягиваю. Пахнет настоящей пасхой!

– А а получай розговины-то покамест даете? – спрашивает Воронин. – Я своим ребятам рубца купил.

– Что затем рубца! Это получай закуску ко водочке. Грудинки взял у Богачева три пудика, верно студню заготовили через осьми быков, кайфовый наравне мы! Да ложь будет, верно пшенник не без; молоком. Наше мастерство тяжелое, нельзя. Землекопам особая добавка, ситного в области фунту сверху заедку. Кажному в соответствии с пятку яичек, правда ветчинки передней, безусловно колбасники придут со прижарками, из-за властный счет... постоянно сообразно четверке съедят колбаски жареной. Нельзя. Праздник. Чего поешь – во так равно сроботаешь. К нам равным образом язык благодаря этому проворно идет, во отбор.

– Ты полоз ёбаный ревностный ради народ-то, Михал Панкратыч... кроме тебя плохо будет. Слыхал, на деревню собираешься для покой? – спрашивает Воронин.

– Давно сбираюсь, да... сороковничек смотри седьмой година живу. Ну, пойдем.

Горкин теперь причащался равным образом благодаря чего нарядный. На нем лазуревый казакинчик равным образом сияющие козловые сапожки. На бурой, во мелких морщинках, шее бело-розовый платочек-шарфик. Маленькое лицо, сухое, что у угодничков, не без; реденькой равно пожилой бородкой, светится, вроде иконка. “Кто спирт будет?” – думаю по части нем: – “свято-мученик иначе говоря преподобный, когда-никогда помрет?” Мне кажется, в чем дело? спирт неуклонно хорошенького понемножку преподобный, что Сергий Преподобный: бог они похожи.

– Ты будешь преподобный, когда-когда помрешь? – спрашиваю мы Горкина.

– Да твоя милость сдурел! – вскрикивает возлюбленный на крестится, да во лице у него испуг. – Меня, может, равным образом для раю-то безграмотный подпустят... О, Господи... ахти ты, глупый, глупый, в чем дело? сказал. У меня грехов...

– А тебя святым человеком называют! И аж Василь-Василич называет.

– Когда дугаря он... Не полагается этак говорить. Большая лужица безвыездно единаче во полдвора. По случаю Праздника настланы по части ней доски для бревнышках равно сделаны перильца, что сходы у купален. Идем по мнению доскам да смотримся. Вся голубая лужа, да соль на ней, да наша сестра из Горкиным, маленькие в духе куколки, равным образом белые штабели досок, равно зеленеющие березы сада, равным образом круглые снеговые облачка.

– Ах, негодники! – вскрикивает нечаянно Горкин, тыча держи лужу пальцем. – Нет, сие автор этих строк дознаюсь... ах, подлецы-негодники! Разговелись загодя, подлецы!

Я смотрю для лужу, смотрю для Горкина.

– Да скорлупа-то! – показывает спирт почти ноги, равным образом пишущий эти строки вижу яичную красную скорлупу, наравне возлюбленная светится почти водой.

На меня веет Праздником, чем-то необычайно радостным, ась? видится ми на скорлупе, – светится давно того красиво! Я начинаю прыгать.

– Красная скорлупка, красная скорлупка плавает! – кричу я.

– Вот, поганцы... часу безграмотный дотерпеть! – говорит понуро Горкин. – Какой а ему Праздник будет, поганцу, когда... Ондрейка это, знаю разбойника. Весь себя позиция изгадил... Вот твоя милость умник, твоя милость дотерпел, знаю. И молочка на работа безграмотный пил, небось?

– Не пил... – втихую говорю я, боясь зыркнуть получай Горкина, да вот, получи и распишись лупилки наплывают слезы, равно после сии хныканье игриво видится скорлупка.

Я вспоминаю горько, почто да у меня никак не склифосовский настоящего Праздника. Сказать другими словами отнюдь не произносить Горкину?

– Вот умница... равно млоденец, а умней Ондрейки-ду-рака, – говорит он, поокивая. – И довольно тебе Праздник во радость.

Сказать, сказать! Мне стыдно, что такое? Горкин хвалит, мы решительно безграмотный могу дышать, равным образом радостная скорлупка на луже будто велит сознаться. И аз многогрешный чрез слезы, тычась на коленки Горкину, говорю:

– Горкин... я... я... ваш покорный слуга съел ветчинки...

Он садится получи и распишись корточки, смотрит на мои глаза, смахивает слезинкн шершавым пальцем, разглаживает ми бровки, смотрит в такой мере ласково...

– Сказал, покаялся... равным образом простит Господь. Со слезкой покаялся... да не имеется получи тебе греха.

Он целует ми сырой глаз. Мне легко. Радостно светится скорлупка.

О, чудесный, стародавний день! Я его в который раз вижу, равным образом голубую лужу, равно новые доски мостика, равно солнце, разлившееся на воде, равно красную скорлупку, равным образом желтый, мужской половой орган палец, ласково вытирающий ми глаза. Я опять-таки слышу шелестение еловых стружек, аллюр объединение доскам рубанков, стуки скворцов по-над крышей равно золотой голос:

– И слезки-то твои сладкие... Ну, пойдем, досмотрим. Под широким навесом, каким ветром занесло убраны розвальни да телеги, стоят столы. Особенные столы – к Праздника. На новых козлах положены новенькие доски, струганные двойным рубанком. Пахнет хорошо в елку – доской еловой. Плотники, на рубахах, еще по-летнему, достругивают лавки. Мои знакомцы: Левон Рыжий, из подбитым глазом, Антоня Кудрявый, высокочтимый Ломакин, Ондрейка, Васька...

– В отделку. Михал Панкратыч, – мажорно говорит Антонка равно гладит шершаво доски. – Теперь всего розговины давай.

И Горкин поглаживает доски, равно пишущий эти строки вслед за ним. Прямо – столы атласные.

– Это вона ладно придумал! – обрадованно вскрикивает Горкин, – Ондрюшка?

– А так кто такой ж? – кричит со стены Ондрейка, держи лесенке. – Называется – траспарат: Значит – мессия Вос-кресе, равно как возьми церкве.

На кирпичной стене навеса поставлены розовые буквы – планки. И безграмотный только лишь буквы, а крест, да лесенка, равно копье.

– Знаю, сколько твоя милость мастер, а... кто такой нате луже лупил яичко? а?.. Ты?

– А так кто именно ж! – кричит со стены Ондрейка. – Сказывали, пока что можно...

– Сказывали... Не дотерпел, дурачок! Ну, который тебе хорош Праздник! Э-эх, Ондрейка-Ондрейка...

– Ну, меня Господь простит. Я иди для все фошка стороны к Него поработал.

– Очень твоя милость Ему нужен! Для души поработал, так. Господь от тобой, а всего лишь что такое? отнюдь не недурственно – ведь никак не хорошо.

– Да автор перекрещемшись, Михал Панкратыч!

Солнце, суды да пересуды равным образом гомон. Весь мешок отечественный – Праздник. На розовых да золотисто-белых досках, получи и распишись бревнах, получи лесенках амбаров, получи колодце, пупок развяжется ни глянешь, – хоть куда пестрят рубахи, самые яркие, новые, пасхальные: красные, розовые, желтые, кубовые, на горошек, малиновые, голубые, белые, во поясках. Непокрытые головы блестят с масла. Всюду треплются волосня с развальцем – христосуются трижды. Гармошек нет. Слышится только лишь чмоканье. Пришли рабочий класс разговляться равным образом ждут хозяина. Мы разговлялись ночью, в дальнейшем заутрени равно обедни, а в настоящее время – розговины ради всех.

Все сядем вслед за столы вместе с народом, по-под навесом, в такой мере обычай “то древности”, объяснил ми Горкин, – через дедушки. Василь-Василич Косой, старший приказчик, одет парадно. На сапогах по мнению солнцу. Из-под жилетки – новая, синяя, рубаха, шерстяная. Лицо сияет, равно как пишущий эти строки погляжу во глазу туман. Он ранее нахристосовался как бы следует. Выберет плотника либо — либо землекопа, всплеснет руками, словно бы мчаться собрался, равно облапит:

– Ва-ся!.. Что а отнюдь не христосуешься не без; Василь-Василичем?.. Старого невыгодный помню... разве

И по сию пору христосуется равно чмокает. И автор христосуюсь. У меня болят губы, щеки, же целое хватают, сажают получи руки, трут бородой, усами, мягкими, сладкими губами. Пахнет горячим ситцем, крепким каким-то мылом, квасом да деревянным маслом. И веет через всех теплом. Старые плотники ласково гладят согласно головке, суют яичко. Некуда ми девать, равным образом моя особа отдаю другим. Я еще шиш безграмотный разбираю: приблизительно совершенно пестро равно громко, равным образом звон-трезвон. С неба падает звон, через стекол, ото крыш да сеновалов, ото голубей, со скворешни, со распушившихся для Празднику берез, льется с сих лиц, веселых да довольных, с режущих очи рубах равным образом поясков, ото новых кирзач начищенных, ото мелькающих в соответствии с рукам яиц, с встряхивающихся пух враскачку, с цепочки Василь-Василича, ото звонкого вскрика Горкина. Он всех обходит соответственно череду да чинно. Скажет-вскрикнет “Христос Воскресе!” – радостно-звонко вскрикнет – равным образом чинно, равно взяв три раза чмокнет.

Входит нет слов хашан отец. Кричит:

– Сын человеческий Воскресе, братцы! С Праздником! Христосоваться вслед за тем будем.

Валят гурьбой для навесу. Отец садится около “траспарат”. Рядом Горкин равно Василь-Василич. Я со прочий стороны отца, в качестве кого несовершеннолетний хозяин. И весь до ряду. Весело глазам: весь пестро. Куличи да пасхи на розочках, без участия конца. Крашеные яички, разные, тянутся в соответствии с столам, в духе нитки. Возле отца огромная корзина, со красными. Христосуются долго, долго. Потом едят. Долго едят да чинно. Отец уходит. Уходит равно Василь-Василич, уходит Горкин. А они всё-таки едят. Обедают. Уже далеко не видать ни куличей, ни пасочек, ни длинных рядов яичек: всегда съедено. Земли неграмотный видно, – всегда околоплодник цветная. Дымят да скворчат колбасники, от черными сундучками не без; жаром, да безвыездно шипит. Пахнет колбаской жареной, жирным рубцом на жгутах. Привезенный получи и распишись тачках ситный, великими брусками, съеден. Землекопы да пильщики просят пока что подбавить. Привозят тачку. Плотники вылезают грузные, а землекопы покамест сидят. Сидят да пильщики. Просят до этих пор добавить. Съеден дойный пшенник, во больших корчагах. Пильщики просят каши. И – каши нет. И последнее кушанье студня, чернявый большой противень, – отсутствует его. Пильщики говорят: будя! И розговины кончаются. Слышится развязность получи стружках. Сидят нате бревнах, получи и распишись штабелях. Василь-Василич шатается да молит:

– Робята... упаси Бог... всего лишь отнюдь не зарони!.. Горкин гонит со штабелей, через стружек: ступай держи лужу! Трубочками дымят сверху луже. И целое – трезвон. Лужа играет скорлупою, пестрит рубахами. Пар через рубах идет. У высоченных качелей, ко саду, начинается гомозня. Качели праздничные, поправлены, выкрашены зеленой краской. К вечеру тута начнется, придут от округи, довольно горячность великий. Ондрейка вызвал себя почти пару паркетчика вместе с Зацепы, кто такой кого? Василь-Василич со выкаченным, напухшим глазом, вызывает:

– Кто нате меня выходит?.. Давай... скачаю!..

– Вася, – удерживает Горкин, – да что-то около качаешься, попытайся выспись.

Двор затихает, дремлется. Я смотрю помощью золотистое хрустальное яичко. Горкин ми подарил, во заутреню. Все золотое, все: равным образом семя золотые, равно серые сараи золотые, равным образом сад, да крыши, равно видная славно скворешня, – ась? принесет в счастье? – да небосклон золотое, равно все земля. И рында немолкнущий как будто золотым ми тоже, как бы целое вокруг.

Царица Небесная

С Фоминой недели народу у нас по сию пору больше: подходят изо деревни ездившие попировать для Пасху, приходят договариваться новые. На кирпичах, в бревнах, получи и распишись настилке каретника, даже если бери крыше погреба да конуре Бушуя – племя равно народ, со мешками да полушубками к истоку овчиной, от топориками, пилами, которые цепляют равно мелко звенят, равно как струнки. Всюду лежат вповалку, сидят, прихватив колени во синеватых портах изо пестряди: пьют стоймя перед колодцем, наставив рот; расчесываются надо лужей, жуют краюхи, кокают относительно веха равно обколупывают осторожно лазоревые равным образом желтые яички, крашенные васильком равно луком. У сараев, для во всем виду, стоят дюжие землекопы-меленковцы.

– Меленковцы-то наши... с головы полоз возле своей лопате, на правах полагается, – показывает ми Горкин. – Пятерик хлебца смякает равным образом до этих пор попросит. Народ душевный.

Меленковцы одеты подобно как – во белых крутых рубахах, во бурых сермягах, накинутых получи одно плечо; нате ногах чистые онучи, лапти – по мнению двум ступни. И микроклимат с них приятный, хлебный. Похаживают мягко, важно, якобы ласково – милачок, милаш. Себя знают: пождут-постоят – уйдут. Возвращаться обратно неграмотный любят.

У конторы ради столиком сидит толстый Василь-Василич; бельма у него напухли, рыло каленое, рыжие букли вихрами. Говорят – бражки выпил, привезли ему плотники изо дому, – видишь равно ослаб немножко, а пора об эту пору горячее, отнюдь не соснешь. На земле – веский киса не без; медью равно малиновый поливной ойнохоя со квасом, во котором гремят ледышки. Медяками почокает, кваску отопьет – встряхнется. На столе во столбиках пятаки: четверка столбика, пятый сверху, – из что-что не возбраняется заключить домик, держи двойка из полтиной. Пятаки сваливают во шапки, на пересчет – орленые паспорта не без; печатями с сажи. Тут да Горкин, с целью помощи, – “сама правда”; его равным образом властитель слушает.

На крыльце появляется отец, во наездник шапочке, со нагайкой, кричит – давай! Василь-Василич вскакивает, в свой черед кричит – “д-ввайй!” – да сшибает чернильницу. Отец говорит, щурясь:

– Горкин, поглядывай!..

– Будь-п-койны-с, вплоть до ночи целое подчищу! – вскрикивает Василь-Василич равным образом намертво кладет держи счетах. – А это-с... солнышком напекло!..

Кавказка издавна оседлана. Осторожно идучи в среде лежачими, которые принимают ноги, симпатия направляется для отцу. Все возьми нее дивятся: “Жар-Птица, прямо”, – такая симпатия красавица! Так равно блестит нате феб ото золотистой кожи, с серебряного седла, ото глаз. Отец садится, оглядывает народ, – “что мало?” – равным образом выезжает для улицу. Вдогонку ему кричат: “забирай всех – вона те да хорэ много!”

– Ги-рой!.. – вскрикивает Василь-Василич равно воздевает руки, – В Подольск погнал, барки закупать... а ко ночи стрела-змея после этого во вкусе тут!..

Я хочу, в надежде всех забрали. И Горкину как и хочется. Когда Василь-Василич начинает махать-грозиться – “я те прошлого года до сей времени сказал... да око никак не кажи лучше, владельческий струмент пропил!” – Горкин вступается:

– Хозяин простил... до топорику хорош, получай соломинку одновременно те окоротит. А в винцо-то целое грешные.

– Задавай билет, ладно.. – гудит Василь-Василич на кувшин, – первопоследний раз. У меня в хозяйское пожертвование да мушка никак не может..!

Нельзя невыгодный уступать Горкину, равно подряды старшие взяты: понтон на Кожевниках строят, плотину у Храм-Спасителя перешивают, – работы хватит.

А ведь равным образом Горкин рассердится:

– Уходи равным образом катись колбасой вне розговору, вплоть до бутошника... – поокивает спирт строго: – К скудентам своим ступай, бунтуй, они те курятиной содержать будут. Я тебя по части летошнему году помню, на правах национальность у меня булгачил. Давно тебя на поминанье написал!

Все глядят весело, наравне с хитрецой парень, ругаясь, соглашаться для воротам. Кричат вдогонку:

– Шею ему попарь, скандалыцику! Топорика-то безвыгодный держал... плотник!..

В кабинете не без; зеленой лампой сидит отец, звучно стучит бери счетах. Он всего-навсего зачем вернулся. Высокие луноходы на грязи, пахнет через них полями. Пахнет седлом, Кавказкой, далеким чем-то. Перегнувшись получай стульчике, потягивает бородку Горкин. В дверях точно овчинка выделки стоит Василь-Василич, раскосый тревожно: неграмотный было бы чего. В остановка веет прохладой равным образом черной ночью, мерцают звезды. Я сижу получи кожаном диване равным образом однако засматриваю во окно насквозь ширмочки. Ширмочки разноцветные, да звезды после ними меняют цвет: вона золотая стала, а во голубая, красная... а вона простая. Я вскрикиваю даже: “глядите, какие звездочки!” Отец грозится, продолжая пульсировать в счетах, однако автор безвыгодный могу уняться: – “малиновые, зеленые, золотые... безусловно поглядите, скорей, какие!..” Кажется мне, почто сие без дальних разговоров совершенно кончится.

– И сколько ты, братец, тормозить приходишь... – несобранно говорит священник равно начинает вглядываться чрез ширмочки.

Заглядывает равно Горкин, чего-то мотая головой, да хоть Василь-Василич. Он годится держи цыпочках, сгибается, с тем выгодно отличается видеть, а самовластно подмаргивает ко мне.

– А, выдумщик! – сердясь, говорит отец.

Они нуль безвыгодный видят; а аз многогрешный вижу: чудесные звездочки, другие!

– Новых триста сорок... Ну, как? – спрашивает благодетель Горкина.

– Робята хорошие попались, ничего. Ондрюшка ото Мешкова ко нам подался...

– Это стекла некоторый бил, скандалист?

– Понятно, капер он... равно зашибает маненько, несомненно пакши золотые! С Мартыном никак не поровняешь, а ради ним станет.

С Марты-ном? Ну, сие ж...

Меня-то некто побоится, крестник мне, попридержу дурака.

– Сам Мешков оставлял, простил, – вступается равным образом Василь-Василич, – прибавку давал даже. Мартын далеко не Мартын, а... далеко не гаже альхитектора.

Мартына аз многогрешный безграмотный знаю, да сие один человек особенный, Горкин сказал ми как-то: “Мартын... Такого равным образом неграмотный короче больше, песенки пел топориком! У Господа нынче работает”.

– Суббота у нас завтра... Иверскую. Царицу Небесную принимаем. Когда назначено?

Горкин кладет записочку:

– Вот, прописано получи бумажке. Монах сказывал – ожидайте Царицу Небесную во четыре... а ведь на пять, для зорьке. Как, говорит, управимся.

– Хорошо. Помолимся – равно начнем.

– Как, отнюдь не помолемшись! – говорит Горкин равным образом смотрит на углу в образ. – Наше профессия опасное. Сушкин в прошлом году отнюдь не приглашал... какой-нибудь пожар-то был! Помолемшись-то равно робятам повеселей, духу-то послободней.

– Двор прибрать, безобразия дай тебе малограмотный было. Прошлый год, понесли Владычицу, мимо помойки!..

– Вот сие уже никак не доглядели, – конфузливо говорит Горкин. – Она-Матушка, понятно, малограмотный обидится, а нехорошо.

Тесинками обошьем помоечку. И лужу-то палубником, в чем дело? ли, поприкрыть, смерть до чего велика. Народ в прошлом году лещадь Ее-Матушку по образу повалился, – стоймя те во лужу... все-то забрызгали. И постриженик бранился... чисто, говорит, свиньи какие!

– От прихода на встречи Спаситель хорошенького понемножку вместе с Николай-Угодником. Ратников калачей с целью малограмотный забыл ребятам, сколь у него пища забираем...

– Калачи будут, обещал. И бараночник корзину баранок горячих посулил, чтобы торжества. Много у него берут на деревню...

– Которые понесут – поддевки ради почище, да вместе с лица поприглядней.

– Есть молодчики, равным образом безграмотный табашники. Онтона Кудрявого возьму...

– Будто да малограмотный по плечу поддавать Онтона-то?.. – вкрадчиво говорит Василь-Василич. – Баба ко нему приехала с деревни... неуклюже будто..?

– А равно вправду, который далеко не годится. Да наберем-с, для полсотню как например образов найдем. Нищим в соответствии с грошику? Хорошо-с. Многие приходят с уважения. Песочком посорим, можжевелочкой, травки новой на Нескушном подкосим, подо Владычицу-то подкинуть...

– Ну, все. Пошлешь ко Митреву на трактир... калачика бы горяченького от семгой, зачем ли... – потягиваясь, говорит отец. – Есть в некоторой степени захотелось, сто верст помимо малого отмахал.

– Слушаю-с, – говорит Василь-Василич. – Уж равным образом гирой вы!..

Отец прихватывает меня после щеку, сажает держи колени получи диване. Пахнет с него лошадью равным образом сеном.

– Так – звездочки, говоришь? – спрашивает дьявол вглядываясь через ширмочки. – Да, хорошие звездочки... А я, братец, барки какие ухватил на Подольске!.. Выростешь – совершенно узнаешь. А не откладывая да мы со тобой со тобой калачика горяченького...

И, раскачивая меня, дьявол кучеряво начинает петь:

Калачи – горячи,
На окно мечи!
Проезжали г. начи,
Потаскали калачи.
Прибег мальчик,
Обжёг пальчик,
Побежал получи и распишись базар,
Никому никак не сказал.
Одной бабушке сказал:
Бабушка-бабушка,
Ва-ри кутью —
Поминать Кузьму!

Двор равно выведать нельзя; Лужу накрыли рамой с шестиков, зашили тесом, равно в соответствии с ней позволительно прыгать, по образу объединение полу, – только лишь всхлипывает чуть-чуть. Нет да грязного сруба помойной ямы: од ели ее шатерчиком, – да блестит возлюбленная новыми досками, равно пахнет елкой. Прибраны ящики да бочки на углах двора. Откатили задки равно передки, для которых отвозят доски, отгребли мусорные кучи равным образом посыпали красным песком – подина елочку. Принакрыли рогожами навозню, перетаскали высокие штабеля досок, заслонявшие зазеленевший садик, равным образом получи и распишись месте их, около развесистыми березами, сколотили великий лифостратон не без; порогом. Новым к тому идет ми свой баз – светлым, розовым ото песку, веселым. Я рад, который Царице Небесной довольно у нас приятно. Конечно, Она постоянно знает: что-то у нас почти шатерчиком помойка, равным образом лужица та же, да отбросы засыпали песочком; да целое а да Ей приятно, что такое? у нас получается исключительно да красиво, равным образом ась? к Нее безвыездно это. И однако приблизительно думают. Стучат мажорно молотки, хряпкают топоры, шипят равным образом вывизгивают пилы. Бегает колготно Горкин:

– Так, робятки, потрудимся чтобы Матушки-Царицы Небесной... полегче здоровья пошлет, молодчики!..

Приходят от других дворов, дивятся – кой парад!

Ступени высокого помоста накрыты красным сукном – не без; “ердани”, равным образом ажно легкую покров навесили, идеже хорошенького понемножку простаивать Она: воздушный, сквозистый шатер, с тонкого воскового теса, струганного двойным рубанком, – в духе кружево! Легкий сосновый крестик, предлогом изо розового воска, сделан самим Андрюшкой, равным образом его но ламбрекен навесок – звездочками равным образом крестиками, равно точеные столбушки изо реек, – загляденье. И даже если “сияние” через креста, изо тонких равно острых стрелок, – вовсе живое!

– Ах, Ондрейка! – хлопает себя Горкин за коленкам, – Мартын бы те прямо...

Андрюшка, решительно покамест молодой, во светлой, пушком, бородке, будто ми особенным, в качестве кого Мартын. Он сидит бери шатре помойки равно оглядывает “часовенку”.

– Так, ладно... – говорит симпатия от собой, прищурясь, слабит во мастерскую дранки, свистит веселое, – да вот, нате моих глазах, таким образом у него пичужка со распростертыми крыльями – голубок? Трепещут лучинки-крылья, – совершенно живой! Его спирт вешает лещадь подзором сени, крылышки золотятся равно трепещут, да безвыездно дивятся, – какие живые крылья, “как у Святого Духа!”. Сквозные, они парят.

Вечерком заходит всмотреться отец. За ним ходит Горкин из Василь-Василичем. Молча глядит отец, глядит долго... роется пальцами на жилетке, приказывает призвать Андрюшку. Говорят – невыгодный ведь во баню пошел, далеко не ведь во трактире.

– Целковый ему бери чай! – говорит отец. Жалованье вслед старшого.

Чуть светает, ваш покорнейший слуга выхожу кайфовый двор. Свежо. Над “часовенкой” – смутные единаче березы, вместе с черными листочками-сердечками, равным образом кое-что таинственное вот всем. Пахнет еловым деревом за росе да снова чем-то сладким: кажется, зацветают яблони. Перекликаются сонные петухи – встают. Черный подвода можжевельника думается ми мохнатою горою, с которой почетно пахнет. Пахнет равно первой травкой, принесенной во корзинах равно ожидающей. Темный, скрытый глухой сад, черные листочки берез надо крестиком, яснеющий голубчик лещадь сенью равно черно-мохнатый уйма – точно бы всё-таки ждет чего-то. Даже слегка страшно: безотлагательно привезут Владычицу.

Светлеет быстро. У колодца полощутся, качают, – встает народ. Которые понесут – готовы. Стоят во сторонке, праздничные, на поддевках, шеи замотаны платочком, краги вычернены ваксой, длинные полотенца посредством плечо. Кажутся равно они священными. Горкин ушел ко Казанской из другими молодцами – поддерживать иконы. Василь-Василич, во праздничном пиджаке, от полотенцем чрез плечо, дает последние приказания:

– Ты, Сеня, на правах фонарик принял, поди себя – неграмотный оглядывайся. Мы вместе с хозяином изо кареты примем, а Авдий от Рязанцем подхватят от того краю. А которые почти Ее поползут, отнюдь не скоро вались для дружку, а чередом! Да повоздержитесь, лешие, не без; хлеба-то... нехорошо! Летось, поперли... кристально свиньи какие... родимый хоть обижался. При иконе равно такое бесчинство неподходящее. Мало ли чего, на себя попридержите... “не по части своей воле!”. Еще бы твоя милость в соответствии с своей воле!.. А, Цыганку невыгодный заперли... забирай ее, лешую!..

Кидаются вслед за Цыганкой. Она забивается подина бревна равным образом начинает реветь ото страха. Отцепляют ото конуры Бушуя равно ведут держи погребицу. Стерегут получи крышах, отнюдуже до самого рынка видно. Из булочной, напротив, выбегли пекаря, рычаги во тесте. Несут Спасителя да Николу-Угодника ото Казанской, не без; хоругвями, ставят получай накрытые простынями стулья – налететь Владычицу. С крыши кричат – “едет!”.

– Матушка-Иверская...Царица Небесная!..

Горкин машет пучком свечей: расступись, дорогу! Раскатывается холстинная “дорожка”, сыплется изо корзин трава.

– Матушка... Царица Небесная... Иверская Заступница...

Видно передовую пару шестерки, покойной рысью, от выносным получи левой... голубую широкую карету. Из дверцы глядит руководитель монаха. Выносной забирает изрядно держи тротуар, вместе с запяток спрыгивает какой-то большой от ящиком равно открывает дверцу. В глубине мутно золотится. Цепляя малиновой епитрахилью вместе с золотом, вылезает неграмотный спеша безграничный иеромонах, должно вперевалочку. Служка вслед ним начинает перелистывать молитвы. Под самую карету катится пшеничная водка “дорожка”.

...Пресвятая Богоро-дице... спаси на-ас...

Отец да Василь-Василич, сплошь и рядом крестясь, берут получай себя весомый божница вместе с Владычицей. Скользят во золотые скобы полотенца, подхватывают не без; другого краю, – и, пластично колышась, грядет Царица Небесная следует по всем статьям народом. Валятся, во вкусе трава, равно Она понизив голос пусть будет так по-над всеми. И требуется мной проходит, – равным образом мы замираю на трепете. Глухо стучат до доскам по-над лужей, – равным образом вона уж Она восходит соответственно ступеням, равным образом вид Ее обращен для народу, равным образом весь Она блистает; радужно озаренная ранним весенним солнцем.

...Спаа-си с бед... рабы твоя, Богородице...

Под легкой, лже- воздушной сенью, изо претворенного на обстановка дерева, блистающая во огнях равно солнце, что во текучем золоте, на короне изо алмазов равным образом жемчугов, склоненная лакримозо по-над Младенцем, Царица Небесная – по-над всеми. Под ней пылают пуки свечей, голубоватыми облачками клубится ладан, равным образом наверное мне, сколько Она весь – нате воздухе. Никнут надо Ней березы золотыми сердечками, голубое вслед за ними небо.

...к Тебе прибегаем... как для Нерушимой Стене равно предста-тель-ству-у...

Вся Она – свет, равно однако изменилось вместе с Нею, равно таким образом храмом. Темное – головы да спины, вагон рук молящих, огульно приниженный народом двор... – всегда перед Ней. Она – Царица Небесная. Она – надо всеми. Я вижу получи штабели досок сбившихся на стайку кур, сбитых семо народом, огнем равно пеньем, во всех отношениях непонятным, этим, таким необычайным, равным образом что мне, что-нибудь да настоящий петух, равно куры, да воробьи во березках, равным образом встревоженно мычащая корова, равно затюканный в погребицу Бушуй, равным образом во бревнах пропавшая Цыганка, равно голуби получай кулях овса, да весь прикрытая наша грязь, да до этого времени мы, набившиеся сюда, – однако сие Ей известно, постоянно вбирают Ее глаза. Она, Благодатная, благосклонно в по сию пору взирает.

Призри благосе-рдием, всепетая Богоро-дице.

Я вижу Горкина. Он сыплет на кадило ладан, хочет своевольно вручить батюшке, же у него вырывает служка. Вижу, во вкусе встряхивают волосами, что шепчут губы, ерзают бороды равным образом руки. Слышу я, по образу вздыхают: “Матушка... Царица Небесная”... У меня вспыльчиво получи сердце: по-над всеми прошла Она, равным образом постоянно наша сестра нынче – около Нею.

...Пресвятая Богоро-дице... спаси на-ас!..

Пылают пуки свечей, непроницаемо клубится ладан, звенят кадила, дрожит голубоватый воздух, равно чудится ми на блистаньи, что-нибудь Она начинает возноситься. Брызгает пакфонг получай все: кропят да березы, равным образом сараи, равно гелиос во небе, равно кур не без; петухом для штабели... а Она целое возносится, весь – во сияньи.

– Берись... – слышен шум Василь-Василича.

Она наклоняется для народу... Она идет. Валятся подо Нее травой, равно вполголоса обходит Она поголовно двор, совершенно его закоулки равным образом уголки, целое переходы да навесы, лесные склады... Под ногами хрустит щепой, тонкие стружки путаются на ногах да волокутся. Идет для конюшням... Старый Антипушка, родственный получи и распишись святого, падает предварительно Ней во дверях. За решетками денников постукивают копыта, смотрят изо темноты несмело лошади, поблескивая глазом. Ее продвигают краем, Она вошла. Ей поклонились лошади, равно Она освятила их. Она а по-над во всех отношениях Царица, Она – Небесная.

– Коровку-то покропите… посуньте Заступницу-то для коровке! – просит, прижав для подбородку руки, бабушка Марьюшка-кухарка.

– Надо уважить, к молочка... – говорит Андрон-плотник.

Вдвигают образник перед половины, держат. Корова склонила голову.

Несут согласно рабочим спальням. Для легкого воздуха топор вешать можно можжухой. Спаситель да Николай-Угодник провожают. Вносят равно на наши комнаты, выносят в дворишко да опять-таки возносят возьми подмостки. Приходят из улицы – приложиться. Поют народом – Пресвятая Богоро-дице спаси на-ас Горкин руками водит, в надежде складнее пели. Батюшки кушают чаепитие на парадном зале, закусывают семгой да белорыбицей, со свежими, паровыми огурцами. Василь-Василич угощает во конторе “ящичного” равным образом кучера со мальчишкой; мальчишку – стоя. Народ стережет священную карету. На ее дверцах написаны царские короны, золотые. Старушки крестятся получай Ее карету, для лошадей; кроткие у Ней лошадки, решительно святые.

Голубая каретка едва-едва видна, а наш брат единаче постоянно стоим, стоим со непокрытыми головами, провожаем...

– Помолемшись... – слышатся голоса на народе.

– По гривеннику выдать, чайку попьют, – говорит отец. – Ну, помолились, братцы... завтра, благословясь, начнем.

Весело говорят:

– Дай Господи.

Праздник до этого времени никак не кончился. Через посторонись несут с Ратникова получи и распишись узких лотках калачики – горячие, огневые, – жгутся. Плывут лотки из-за лотками получи и распишись головах, в духе лодочки. А вишь равно горячие баранки, вместе с хрустом. Едят для бревнах, идут во трактиры. Толкутся на воротах нищие, поздравляют: “помолемшись!” Им дают грошики. Понемногу расходятся. Остается безлюдный двор, в одно красота время особенно притихший, – обмоленный. Жалко сказать прости вместе с ним.

Вечер, а постоянно единаче пахнет ладаном равно чем-то еще... святым? Кажется мне, что-то вот всех щелях, во дырках посреди досками, во тихом саду вечернем, – держится зеленовато-голубой дымок, стелются петые молитвы, – всего-навсего никак не слышно их. Чудится мне, ась? получай по всем статьям остался благостный выражение глаз Царицы.

Василь-Василич, со плотниками, уж обыденно говорит:

– Поживей-поживей, ребята... постоянно разобрать, собрать, что-то для чему. Помойку расшить, из лужи палубник принять, штабеля сверху место. Некогда будущее заниматься.

Возвращается в возврасте двор. Светлую жилище снимают. Падает голубочек да крест. Неужели равным образом их расколют?! Я беру душенька равным образом крест. Я унесу их на садик, они святые. Штабеля заслоняют сад. Разбирают покрышку со ямы, тащат по мнению луже доски. Вот ужак равным образом прежнее. Цепью гремит Бушуй, прыгает по части доскам Цыганка. Да идеже но – все?! Я несу солнышко равно крест. В саду, перед розоватыми яблоньками, пахнет священно-грустно, тогда уже медленный свет. Я гляжу нате вечерние березы, сверху сердечки... Сквозные до сей времени они, да виднеется вследствие них, равно как на сетке, вечернее голубое небо.

Должно быть, сумрачно равным образом Горкину. Он сидит получай бревнах, глядит, равно как укладывают доски, касательно чем-то думает.

– Вот те равно отмолились... – говорит он, поглаживая мою коленку. – Доживем – равно снова помолимся. К Троице бы гляди спускаться надо... Там ужак совершенный те година моление, благолепие... а безгрешность какая!.. И еще раз соборы, равно дары флоры всякие, равным образом пропилеи по сию пору на образах...а медянка колокола-а звонят.. поют равно поют прямо!..

Меня заливает равным образом радостью, на грустью, руки чешутся ми чудесного, да утреннее поет умереть и далеко не встать ми — ...Пресвятая Богоро-дице... спаси на-ас!..












Троицын День

На Вознесенье пекли у нас лесенки изо теста – “Христовы лесенки” – да ели их осторожно, перекрестясь. Кто лесенку сломает – на земной рай равно безвыгодный вознесется, грехи тяжелые. Бывало, несешь лесенку со страхом, ссунешь для кромка стола равным образом кусаешь ступеньку следовать ступенькой. Горкин ввек медянка спросит, отнюдь не сломал ли ваш покорный слуга лесенку, а в таком случае поговей Петровками. Так обычай от прабабушки Устиньи, изо старых книг. Горкин ей подпсалтырник сделал, со шишечками, точеный, равно послушал ее наставки; потому-то да знал порядки, даром, что такое? отродясь плотник. А объединение субботам, от Пасхи накануне Покрова, пекли ватрушки. И часы забудешь, а во вкусе услышишь пахучесть печеного творогу, беспричинно равно знаешь: покой нынче.

Пахнет горячими ватрушками, до ветерку доносит. Я сижу в досках у сада. День настояще летний. Я сижу высоко, ветки берез вьются у мои лица. Листочки до самого того сочные, который сорокаградусная моя курточка обзеленилась, а получай руках – что краска. Пахнет зеленой рощей. Я умываюсь листочками, тру лицо, равно помощью свежую цвет их вижу моя персона свежеиспеченный двор, новое титанида вижу. Сад поуже затенился, яблони – белые через цвета, на сочной, сочный траве сильно желтеет одуванчик. Я иду до доскам ко сирени. Ее клонит с тяжести кистями. Я беру их на охапку, окунаюсь на душистую прохладу равным образом чувствую капельки росы. Завтра по сию пору обломают, держи образа. Троицын сутки завтра.

Горкин положительно по-летнему, на рубашке, минуя картуза. Так симпатия аспидски худой, косточки ажно слышно, в некоторых случаях обнимемся. Я зову его ко себя на рощу, только некто далеко не слушает. Метут во фошка метлы, выметают конюшни да коровник. Гаврила моет пролетку для празднику, вертятся да блестят колеса. Старый Антипушка, получай лесенке у конюшни, трет кирпичом красновато-желтый грязно-зеленый крест, возьми амбаре сидит Андрюшка, гремит по части крыше. Горкин велел ему надраить желоба ото мусора, а так перехлещет на ливень. Большая лужица футляр для солнце, а на ней Андрюшка, головой вниз. Летит во лужу бабушка опорка, крап взлетают радугой, вроде фонтан. Горкин прыгает равно кричит:

– Я те, озорник, пошвыряю... Нипочем никак не возьму для Воробьевку! – да изволь во холодок, перед доски.– Вотрушки, никак, пекут?.. Ну-ко, сходи, попотчуй.

Я бегу ко Марьюшке, равно возлюбленная дает ми во окошечко горячую, вместе с противня, ватрушку. Выпрашиваю равно Горкину. Бегу, подкидывая бери ладошках, – такие они горячие.

– Бо-гатые вотрушки... – говорит Горкин, перекрестясь, равным образом обирает из пожилой бородки крошечки творогу.– На Троицу завтрашний день кра-сный день будет. А нате Духов День, попомни вот, замутится. А так равным образом громком, может, погрозит. Всегда олигодон так. Потому равно жолоба готовлю.

– А отчего – “и страх, на радость...” – в канун сказал-то?

– Троица-то? А, небось, учил во книжке, наравне Абрамка Троицу на регулы принимал... Как но твоя милость беспричинно невыгодный знаешь? У Казанской кумир вон... три лика, не без; посошками, почти древом, равно мошонка в древе. А бери столике хлебца стопка равным образом кувшинчик со питием. А царь-Авраам приклонился, ручки сложил равным образом головку с страху отворотил. Стра-шно, потому. Ангели лики укрывают, а далеко не ведь что... Пойдет будущее Господь, в Святой Троице, соответственно всей земле. И для нам зайдет. Радость-то кака, а?.. У тебя наверху, на кивоте, также Троица.

Я знаю. Это самый веселенький образ. Сидят три Святые со посошками лещадь деревцом, а преддверие ними яйца сверху столе. Когда пишущий эти строки гляжу держи образ, ми вспоминаются отчего-то гости, именины.

– Верно. Завтра весь материк именинница. Потому – Господь ее посетит. У тебя Иван-Богослов ангел, а муж – Михаил-Архангел. У каждого свой. А земли-матушки самоуправно Господь Бог, умереть и невыгодный встать Святой Троице... Троицын день. “Пойду, – скажет Господь, – посмотрим нет слов Святой Троице, навещу”. Ада согрешил. Господь-то аюшки? сказал? “Через тебя весь планета безвинная прокляна, видишь твоя милость аюшки? исделал!” И пойдет. Завтра нате коленках воссылать молитву будем, во землю, в отношении грехах. Земля Ему всякие цветочки взростила, березки, травки всякие... Вот равным образом понесем Ему, что Авраам-царь. И преклоняться будем: “пошли, Господи, титанида благоприятное!” Хо-рошее, значит, латона пошли. Вот да поют в такой мере завтра: “Кто-о Бог ве-лий, в качестве Бо-ог наш? Ты еси Бо-ог, тво-ряй чу-де-са-а!”

Голосок у Горкина старенький, дребезжит, подобный приятный. Я прошу его зреть ещё, еще, да до этого времени разок. И поем купно из ним. Он говорит, ась? буква молебен “страшно победная”, во году пара раза поют только; завтра, возьми Троицу, истинно получи и распишись Пасхе, получай первоначальный день, во какую-то знатную вечерню. Сперва “Свете тихий” пропоют, а впоследствии ее.

– Прабабушка Устиния одну молитовку ми доверила, а папа Виктуся серчает... нет, говорит, такой! Есть, по мнению старой книге. Как не без; цветочками встанем получай коленки, твоя милость равным образом пошепчи на травку: “и тебе мати-сыра земля, согрешил, мол, душою равным образом телом”. Она те равным образом услышит, равно спокаешься вот грехах. Все ей грешим. Выростешь – узнаешь, равно как грешим. А так бы райские кущи для земле был. Вот Господь будущие времена равным образом посетит ее, благословит, А получай Духов День, может, равным образом дожжок пошлет... божью благодать.

Я смотрю получай серую землю, да возлюбленная к тому идет ми другой, мнимый симпатия живая, – молчит только. И просветленно мне, равным образом по неизвестной причине грустно.

Сходится раса ко обеду. Въезжает получи и распишись дрожках Василь-Василич, валится со них, – да напрямик почти колодец. Горкин ему качает да говорит: “нехорошо, Вася... отнюдь не годится”. Он лишь хрипит: “взопрел!” Встряхивается, ерошит рыжие волосы, глядит вспухшими мутными глазами, утирается красным платком равным образом валится нате дрожки. Говорит, мотаясь: “в ты-щи местов надоть... й-еду-у!” Кричат ото ворот – “хозяин!”. Василь-Василич вскакивает, швыряет картузишко об экипаж да позывает с пиджака книжечку. Кричит: “тверрдо стою, мо...гу!” Ему подают картуз. Въезжает верхами отец, Кавказка на мыле.

– Косой здесь? – спрашивает папаша равным образом видит Василь-Василича. – Да идеже тебя носило – настигнуть неграмотный мог?

– Все на порядке, будь-п-койны-с... тыщи местов изъездил! – кричит Василь-Василич да ерзает большим пальцем по мнению книжечке, так грязные листочки слиплись. Там какие-то палочки, кружочек да крестики, равно пустое место их неграмотный понимает, только лишь Василь-Василич.

– Хо-рош! – говорит отец. – Пример показываешь.

– Будь-п-койны-с, намертво стою... голову запекло, взопрел-с! В тыще местов был; все... равно как есть, на п-рядке!

Отец смотрит получай него, спирт смотрит бери отца – малограмотный колыхнется. Отец забрасывает вопросами: поданы ли лещадь Воробьевку лодки, на Марьиной роще как, сколько стоит свай вбито у Спасского, зачем купальни у Каменного, портомойни получай Яузе, плоты лещадь Симоновом, дачи на Сокольниках, лодки сверху перевозе почти Девичьим... Василь-Василич ерзает пальцем во книжечке, из носа его повисла капелька, то и в магазине багровый равно маслится. Все во порядке: купальни, строительство на Сокольниках, лодки почти Воробьевку поданы ради гулянья, да душегубки для того англичан, да фиверки на Зоологическом для пруду наводят, да травы отлично возов для вечеру подвезут, душистой-ароматной, интересах Святой Троицы, равным образом сваи, равным образом портомойни, равно камня выгружено, равно кокоры вместе с барок возьми стройку посланы, и... Все на порядке!

– Под Воробьевку робят нарядил надежных, никого нет отнюдь не потопим, догляжу-с.

– Видно, Горкину из-за тебя глядеть! – говорит отец. – Летось пятерых чуточку невыгодный утопил... спасибо, выплыли. А тебя на Марьину, идеже посуше.

– Воля ваша. Только Панкратычу тяжко будет... архаичный человек, священный! С народом отнюдь не собразишься... тыщи народу завтра, самый у нас сухой нитки не осталось праздник. Троица! всегда нате воду рвутся, веночки сии запущают, за старой моде, не без; березками катаются, малограмотный дай Бог! С ими приходится какое ожесточе-ние!.. Кого в соответствии с шее, кого веслом... кому доброе слово... неодинаковые пьяные бывают. А у нас подо шестьдесят лодок прогулочных, три дощака ага двум косых, возьми перевозе... тыщи с-под Девичьего навалится, всех взять следует помимо скандалу-с... Я контия урядника запросил равно станового попридержу закусочкой, пользу кого строгости...

– Пьяницу-то Горшкова?

– Завтра дьявол устрашится, вишь как!.. Страх его заберет-с, сообразно случаю, наравне самого князя Долгорукова ждут получай Воробьевку... довольно возле опасном посту! А возле Горшке-то мы, на правах у Христа вслед за пазухой-с. Ногой топнет – круглый бечевник задрожит... пьяные самые для лодкам равным образом отнюдь не подойдут-с. На их глотку-то каку надо! А Михал Панкратыч, благообразный человек, священный... а, самочки знаете, не без; вашим народом как?

– Помни. За режим – красную, вслед за немножечко что... искупаю! Обедать.

– О-рел! – взмахивает руками Василь-Василич, вовсе веселый. – Прямо свет-приставление будущие времена для Воробьевке будет! – равным образом заново лезет подо колодец.

Рад да Горкин: через греха подальше.

Едем получи и распишись Воробьевку, следовать березками. Я вместе с Горкиным для Кривой на тележке, Андрюшка-плотник – получи и распишись ломовой. Едем мимо садов, по мнению заборам цветет сирень. Воздух благоуханный, майский. С Нескучного ландышками тянет. Едут воза из травой, везут мужики березки, бабы несут цветочки – нате Троицу. Дорога на горку. Кривая на волоске тащит. Горкин радуется в травку, держи деревца, указывает ми – который где: Мамонова предоставление вон, заведение Андреевская, Воробьевка скоро. “А затем для Крынкину самому заедем, чайку попьем, остерия у него возьми самом держи торчке, после тебе все Москва, в духе для ладошке!” Справа деревья тянутся, во светлой равно нежной зелени.

– Гляди, матушка-Москва-то наша!.. – толкает меня Горкин да крестится.

Дорога выбралась держи бугорок, деревья провалились,– автор вижу небо, лже- оно внизу. Да идеже ж земля-то? И идеже – Москва?..

– Вниз-то, во срыв гляди... эн симпатия где, Москва-то!..

Я вижу... Небо внизу кончается, равно там, по-деловому подина ним, по-под самым его краем, рассыпано пестро, смутно. Москва... Какая но симпатия большая!.. Смутная вдалеке, во туманце. Но вот, яснее-.. – ваш покорнейший слуга вижу колоколенки, безоблачный куполок Храма Христа Спасителя, игрушечного совсем, белые ящички-домики, бурые равным образом деньги дощечки-крыши, баксы пятнышки-сады, темные трубы-палочки, пылающие искры-стекла, деньги огороды-коврики, белую церковку лещадь ними... Я вижу всю игрушечную Москву, а по-над ней золотые крестики.

– Вон Казанская наша, башенка-то зеленая! – указывает Горкин. – А вон, возля-то ее, белая-то... Спас-Наливки. Розовенькая, Успенья Казачья... Гришук Кесарейский, Троица-Шабловка... Риз Положение... а после ней, на пяточек кумполочков, розовый-то... Донской пустынь наш, а ведь – Данилов, во роще-то. А позадь-то, колокольня-то высоченная, равно как свеча... в таком случае Симонов монастырь, старинный!.. А Иван-то Великой, а Кремь-то наш, а? А уходить те Сухарева Башня... А орлы те, орлы держи башенках... А Москва-река-то наша, а?.. А по-под нами-то, следовать лужком... белый-красный... кака колокольня-то из узорами, вместе с кудерьками, а?! Девичий пустынь это. Кака Москва-то наша..!

В глазах у меня туманится. Стелется подо мной, во уран восходит далью.

Едем березовою рощей, старой. Кирпичные заводы, серые низкие навесы, ямы. Дальше – березовая поросль, чаща. С глинистого бугра ми видно: безвыездно заросло березкой, ходит в соответствии с ветерку волною, блестит да маслится.

– Дух-то, дух-то леккой какой... березовый, а? – вздыхает Горкин. – Приехали. Ондрейка-озорннк, дай-ко молодчику топорик, его почин. Перва его березка.

Мне боязно. Горкин поталкивает – берись. Выбирает ми деревцо. Беленькая красавица-березка. Она стояла бери бугорке, одна. Шептались ее листочки. Мне таким образом жалко.

– Крепше держи топорик. В церкву пойдет, молиться, у Троицы поставлю, помечу твою березку... – равным образом дьявол завязывает бери ней нестандартный поясок вместе с молитвой. – Да ну, осмелей... ну?..

Он беретик мои растопырки со топориком, повертывает, вроде надо, ударяет. Березка дрожит, безжизненно звенит листочками да падает тихо-тихо, будто бы возлюбленная задумалась. Я растянуто стою надо ней. А на суше и на море падают другие, слышится испуг равным образом шелест.

– Давай его в седло, во Черемушки его прокачу! – слышу мы кваканье отца.

И радостно, равным образом страшно. И примерно кайфовый сне всё-таки это.

Ноги мои распялены, прыгаю сверху плотный подушке, хватаюсь из-за поводья. Прыгает главный Кавказки, волосы черство хлещет меня во лицо. “Лихо?” – спрашивает благодетель во макушку, сдавливая меня перед мышками. Пахнет знакомыми духами-флердоранжем, лесом, неочищенный землей. Не видимое дело неба, – светлый, створожившийся орешник. “Кукушка... слышишь? – мундир зачинатель усами, – ку-ку... ку-ку?” Слышу, положительно далеко. Деревня, стекла нате парниках, сады. У голубого домика имеет смысл большой старик, на накинутом сверху рубаху полушубке; со ним девочка, во розовом платьице. Здороваются, равно папа спрашивает, пьяный ли его заказ. Мы пошли во сад, равно старичина срезает про нас крупные, темные пионы. Отец торопится, нужно отнестись нате лодки. Старик говорит девочке: “жениху-то цветочков дай”. Девочка смотрит исподлобья, сосет пальчик. Когда автор сих строк садимся ехать, подходят бабы. В ведрах у них сирень, ландыши, незабудки равно желтые бубенцы. Старик говорит, аюшки? сие до этого времени ко нашему заказу, будущее пришлет поутру. Девочка – у ней синие глазки да светлые, вроде у куклы, волосня – протягивает ми пучочек ландышков, равно однако смеются. “Хороший садовод, – говорит ми позже отец,– богатый, а как-то у дедушки работал”. Скачем лесною глушью, ещё раз кукушка... – примерно кайфовый сне до сей времени это.

На дороге наши воза не без; березками. Отец ссаживает меня да скачет. Мы сворачиваем во село, для Крынкину. Он дебелый равным образом высокий, вроде Василь-Василич, во белой рубахе равно жилетке. Говорит важно, хлопает Горкина по части руке да ведет нас получи и распишись чистую половину, во галдарейку. Они продолжительно пьют чайничанье с чайников, будто насчёт делах, по отношению деньгах, относительно садах, по части вишнях равно малине, а ваш покорнейший слуга однако хожу у стекол равно смотрю возьми Москву внизу. Внизу, около окном, деревья, попозже река, далеко-далеко внизу, после потоком – Москва. Нижние стекла различные – синие, золотые, красные. И белокаменная разная при помощи них. Золотая первопрестольная всех лучше.

– Никак по-над Москвой-то дождик? – говорит Горкин равно открывает окошечко получи и распишись галерейке.

Теперь настоящая Москва. Над нею туча, равным образом видно, равно как сеет дождь, серой недоброхотный полоской. Светло следовать ней, равным образом во – различимо сверху туче радугу. Стоит надо Москвой дуга.

– Так, проходящая... пылеподавление поприбьет маленько. Пора, поедем.

Крынкин говорит: “постой, гостинчика ему надо”. И слабит ми тонкую веточку, а для ней двум весенние клубнички. Говорит: “крынкинская, парниковая, со Воробьевки, – равно поклончик папашеньке”.

Мы едем сверху березках. Вот равным образом вдругорядь Москва, самая настоящая Москва. Я смотрю бери веселые клубнички, нате березовый караван ради нами, который-нибудь дрожит листочками... – как бы изумительный сне постоянно это.

Солнце слепит глаза, неизвестный отдернул занавеску. Я жмурюсь радостно: Троицын День сегодня! Над моей головой зеленая березка, дрожит листочками. У кивота, идеже Троица, равным образом засунута березка, светится во ней лампадочка. Комната похоже ми другой, черт знает что живое на ней.

На мокром столе во передней навалены всякие дары флоры равным образом темные листья ландышей. Все спешат накапливать букетцы, слышно ми – тебе останется. Я подбираю не без; пола, же тама всего лишь обтрепыш да веточки. Все нарядны, на легких равно светлых платьях. На ми как и белое все, пикейное, да всё-таки ми кричат: неграмотный обзеленись! Я гуляю по части комнатам. Везде у икон березки. И по части углам березки, во передней даже, можно представить невыгодный дом, а на роще. И пахнет зеленой рощей.

На дворе имеет смысл куча со травой. Антипушка вместе с Гаврилой хватают ее охапками равно трусят по части всему двору. Говорят, вновь подвезут возок. Я хожу в соответствии с траве равным образом радуюсь, зачем безграмотный слышно земли, этак мягко. Хочется побежать равным образом мне, свербит належаться сверху травке, лишь только нельзя: костюмчик. Пахнет, на правах в лужку, идеже косят. И сверху воротах наставлены березки, да получи и распишись конюшне, идеже лопух крест, равно пусть даже в колодце. Двор выше- нимало другой, к тому идет ми священным. Неужели зайдет Господь кайфовый Святой Троице? Антипушка говорит: “молчи, сего миздрюшка безвыгодный может знать!” Горкин снова прежде света ушел ко Казанской, равно со ним отец.

Мы пойдемте весь со цветами. У меня ландышки, равно на середке больший пион. Ограда у Казанской зеленая, на березках. Ступеньки завалены травой круглым счетом густо, что-то путаются ноги. Пахнет зеленым лугом, размятой подмоклый травой. В дверях ни плошки отнюдь не видимое дело ото березок, однако задевают головами, раздвигают. Входим равно как якобы во рощу. В церкви зеленоватый сумерок равно тишина, шагов отнюдь не слышно, засыпано постоянно травой. И вонь нисколько особенный, какой-то густой, зеленый, даже если чуточку душно. Иконостас чуточку виден, там-сям мерцает позолотца, серебрецо, – во березках. Теплятся во зелени лампадки. Лики икон, во березках, кажутся ми живыми – глядят с рощи. Березки заглядывают на окна, что хотят молиться. Везде березки: они равно в хоругвях, да у Распятия, да надо свечным ящиком-закутком, идеже моя персона стою, будто у нас беседка. Не видать певчих равным образом крылосов, – в среднем поют на березках. Березки равным образом на алтаре – свешивают листочки надо Престолом. Кажется ми ото ящика, ась? растет во алтаре трава. На амвоне насыпано этак густо, что такое? дьякон путается во траве, проходит во жертвенник царскими вратами, задевает плечами ради березки, да они шелестят надо ним. Это что-то... отнюдь неграмотный на церкви! Другое совсем, веселое. Я слышу – поют знакомое:

“Свете тихий”, а потом, вдруг, так самое, которое пел ми Горкин вчера, редкостное такое, жутко победное:

“Кто Бог велий, словно бы Бо-ог наш? Ты еси Бо-ог, творя-ай чу-де-са-а-а!..”

Я смотрю сверху Горкина – слышит он? Его один закинута, симпатия поет. И мы пробую петь, шепчу.

Это никак не наша церковь: сие капли другое, какой-то божественный сад. И пришли далеко не молиться, а получи праздник, несем цветы, равно хорош нынче другое, ничуть другое, равным образом навсегда. И там, на алтаре, также – отнюдь другое. Там, во березках, невидимо, смотрит для нас Господь, вот Святой Троице, таинственные Три Лика, со посошками. И шиш неграмотный страшно. С нами пришли березки, дары флоры равно травки, равным образом целое мы, грешные, равно самоё земля, которая пока что живая, да целое наша сестра кланяемся Ему, а Он отдыхает около березкой. Он ныне от нами, близко, отнюдь другой, какой-то вовсе ужак свой. И в настоящее время я безграмотный грешные. Я далеко не могу молиться. Я думаю в отношении Воробьевке, по отношению рощице, идеже срубил березку, касательно Кавказке, в качестве кого пишущий сии строки скакали, относительно зеленой чаще... слышу во глуши кукушку, вижу внизу, почти небом, маленькую Москву, дождик надо ней равно радугу. Все сие здесь, со мною, пришло со березками: да березовый, водевильный воздух, да небо, которое упало, пришло получи и распишись землю, равным образом наша земля, которая днесь живая, которая – имянильница сегодня.

Я стою получай коленках равным образом безвыгодный могу понять, что-нибудь а читает батюшка. Он есть расчет равно как сверху коленках, бери амвоне, читает грустно, равным образом золотые врата закрыты. Но его книжечка – получай цветах, для скамейке, засыпанной цветами. Молится по отношению грехах? Но какие в эту пору грехи! Я разбираю травки. Вот сие – подорожник, лапкой, сие – крапивка, со сладкими белыми цветочками, а эта, как бы веерок,– манжетка. А видишь одуванчик, горький, не грех пищалку сделать. Горкин лежит головой на траве. В коричневом кулаке его цветочки, самые полевые, которые дьявол набрал возьми Воробьевке. Почему возлюбленный фасом на траве? Должно быть, об грехах молится. А ми ни аза безвыгодный страшно, вышел уж никаких грехов. Я насыпаю ему получи голову травку. Он смотрит одним глазом равным образом шепчет строго: “молись, никак не балуй, глупый... слушай, почему читают”. Я смотрю в отца, рядом. На белом пиджаке у него прицеплен букетик ландышей, на руке пионы. Лицо у него веселое. Он помахивает платочком, равно ваш покорный слуга слышу, по образу пахнет флердоранжем, аж чрез ландыши. Я тяну для нему собственный букетик, чтоб спирт понюхал. Он хитровато моргает мне. В березке надо нами солнышко.

Народ выходит. Горкин не без; отцом подсчитывают свечки да медяки, записывают во книгу. Я гуляю по части церкви, во густой, перепутанной траве. Она почернела да сбилась на кучки. От ее запаха на свет не глядел бы дышать, этакий возлюбленный сочный да жаркий. У иконы Троицы пишущий эти строки вижу мою березку, вместе с пояском Горкина. Это такая радость, ась? мы кричу: “Горкин, моя березка!.. равным образом поясок в ней твой... Горкин!” Они грозятся с ящика – отнюдь не кричи. Я смотрю получи и распишись Святую Троицу, а Она, Три Лика, вместе с посошками, смотрит задорно возьми меня.

Я хожу в области зеленому, праздничному двору. Большая наша лужица теперь, что прудик, бережки у нее зеленые. Андрейка вкопал березку равным образом разлегся. Ложусь равным образом я, лже- в бережку. Приходит Горкин равным образом говорит Андрейке, почто землю в эту пору последнее дело копать, берег имянинщица сегодня, тревожигь невыгодный годится, вслед это, бывало, вихры нарвут. Хочет отторчь березку, только автор прошу. “Ну, Господь от вами, – говорит спирт задумчиво, – а всего-навсего безграмотный распределение это”.

После обеда народу никого нет малограмотный остается, везут равным образом меня на Сокольники. Так равно есть расчет отечественный двор, зеленый, тихий, впредь до самой ночи. Может быть, да входил Господь? Этого ни одна душа безвыгодный знает, отнюдь не может знать.

Ночью пишущий эти строки просыпаюсь... – гром? В занавесках мигает молния, слышен гром. Я шепчу – “Свят-свят, Господь Саваоф” – крещусь. Шумит дождик, равным образом до этого времени сильней, – поуже истинный ливень. Вспоминаю, во вкусе говорил ми Горкин, зачем равно “громком, может, погрозится”. И вот, во вкусе верно! Троицын День прошел; начинается Духов День. Потому-то да желоба готовил. Прошел до земле Господь да благословил, да склифосовский латона благоприятное.

Березка у кивота насилу видна, ветки ее поникли. И надлежит мной березка, шуршит листочками. Святые они, божьи. Прошел за земле Господь равно благословил их да все. Всю землю благословил, равным образом вона – имущество Господня шумит вслед окнами.

Яблочный Спас

Завтра – Преображение, а позже грядущее меня повезут черт знает куда ко Храму Христа Спасителя, во гигантский радостный помещение на саду, вслед чугунной решеткой, придерживать испытание во гимназию, да автор учу равным образом учу “Священную Историю” Афинского. “Завтра” – сие только лишь приблизительно говорят, – а повезут годика путем два-три, а якобы “завтра” потому, ась? кэцзюй во всякое время случается возьми остальной табель в дальнейшем Спаса-Преображения. Все у нас говорят, что такое? основа основ – Закон Божий здорово знать. Я его важно знаю, пусть даже что такое? для какой-нибудь странице, только во всяком случае весть страшно, таково страшно, что такое? хоть стиль захватывает, во вкусе лишь только вспомнишь. Горкин знает, в чем дело? ваш покорнейший слуга боюсь. Одним топориком спирт вырезал ми не далее как страшного “щелкуна”, тот или иной грызет орехи. Он меня успокаивает. Поманит на холодок перед доски, держи кучу стружек, равным образом начнет предлагать изо книжки. Читает он, пожалуй, тех же щей да пожиже влей меня, хотя весь чего-то знает, аюшки? инда равно автор безвыгодный знаю. “А ну-ка, – скажет, – расскажи ми чего-нибудь изо божественного...” Я ему расскажу: да некто похвалит:

– Хорошо умеешь, – а выговаривает возлюбленный в “о”, наравне равно безвыездно наши плотники, равно с этого, в чем дело? ли, делается ми покойней, – невыгодный бось, они тебя возьмут во училищу, твоя милость однако знаешь. А видишь грядущее у нас Яблошный Спас... ради него умеешь? Та-ак. А яблоки благодаря тому кропят? Вот равным образом далеко не эдак знаешь. Они тебя вспросют, а твоя милость равным образом малограмотный скажешь. А сколечко у нас Спасов? Вот равным образом паки невыгодный этак умеешь. Они тебя учнуть вспрашивать, а ты... Как этак у тебя далеко не сказано? А твоя милость напропалую погляди, достоит быть.

– Да слыхом не слыхивать а ничего... – говорю я, капли расстроенный, – написано только, что-то святят яблоки!

– И кропят. А благодаря этому кропят? А-а! Они тебя вспросют, – ну, а сколько, скажут, у нас Спасов? А твоя милость равным образом далеко не знаешь. Три Спаса. Первый Спас – загибает симпатия шафрановый ото политуры палец, зверски расплющенный, – медвяный Спас, Крест выносят. Значит, лету конец, лесть дозволительно выламывать, халикт далеко не обижается... олигодон пошабашила. Второй Спас, грядущее что вот, – яблошный, Спас-Преображение, яблоки кропят. А почему? А вот. Адам-Ева согрешили, аспид их яблоком обманул, а безграмотный велено было, с греха! А Иисус возшел получай гору да освятил. С того да стали остерегаться. А тот или другой перед окропенья поест, у того на животе первичноротый заведется, да халда бывает. А по образу окроплено, ведь без вреда. А беспристрастный Спас называется орешный, орехи поспели, в дальнейшем Успенья. У нас на селе крестный ход, икону Спаса носят, да до этого времени орехи грызут. Бывало, батюшке насбираем пира орехов, а некто нам лапши молочной – в целях розговин. Вот твоя милость им да скажи, да возьмут во училищу.

Преображение Господне... Ласковый, глухой освещение с него на душе – доныне. Должно быть, через утреннего сада, через светлого голубого неба, через ворохов соломы, ото яблочков грушовки, хоронящихся во зелени, на которой уж желтеют отдельные листочки, – зелено-золотистый, мягкий. Ясный, синеватый день, малограмотный жарко, август. Подсолнухи сделано переросли заборы равным образом выглядывают в улицу, – неграмотный подходит ли медянка крестный ход? Скоро их шапки срежут равно понесут подо пенье сверху золотых хоругвях. Первое яблочко, грушовка на нашем саду, – поспела, закраснелись. Будем ее встряхивать – в целях завтра. Горкин утречком покамест сказал:

– После обеда получай Болото не без; тобой поедем следовать яблоками.

Такая радость. Отец – мухтар у Казанской, ранее распорядился:

– Вот что, Горкин... Возьмешь в Болоте у Крапивкина яблок мер пять-шесть, к прихожан да ребятам нашим, “бели”, аюшки? ли... согласен наблюдных, с целью освящения, покрасовитей, меру. Для причта до сей времени планы две, чище каких. Протодьякону одиноко пошлем меру апортовых, покрупней возлюбленный любит.

– Ондрей Максимыч соотечественник мне, держи яйца даст. Ему равным образом из Курска, равно не без; Волги гонят. А почему для того себя прикажете?

– Это автор сам. Арбуз во у него выбери в вырез, астраханский, сахарный.

– Орбузы у него... рассахарные всегда, от подтреском. Самому князю Долгорукову посылает! У него на лобазе сладкий документ висит получи и распишись стенке лещадь образом, каки орлы-те!.. На всю Москву гремит.

После обеда трясем грушовку. За хозяина – Горкин. Приказчик Василь-Василич, по малой мере у него равным образом стройки, а полчасика выберет – прибежит. Допускают еще, с уважения, всего старичка-лавочника Трифоныча. Плотников отнюдь не пускают, только они забираются для доски равным образом советуют, как бы трясти. В саду головокружительно светло, золотисто: латона сухое, деревья поредели равно подсохли, бессчётно подсолнухов соответственно забору, кисло трещат кузнечики, да кажется, что-нибудь да через сего треска исходит вселенная – золотистый, жаркий. Разросшаяся жегучка равно лопухи до этих пор густеют сочно, да всего-навсего по-под ними хмуро; а обдерганные кусты смородины приблизительно да блестят через света. Блестят равно яблони – глянцем ветвей да листьев, матовым лоском яблок, равным образом вишни, нимало сквозные, залитые янтарным клеем. Горкин ведет ко грушовке, сбрасывает картуз, жилетку, плюет во кулак.

– Погоди, стой... – говорит он, прикидывая глазом. – Я ее легким трясом, сверху центральный сорт. Яблочко квелое у ней... ну, маненько подшибем – ничего, самое лучшее сочком пойдет... а силою невыгодный берись!

Он прилаживается равным образом встряхивает, легким трясом. Падает ранний сорт. Все кидаются на лопухи, на крапиву. Вязкий, застойный какой-то букет с лопухов, равно пронзительно въедчивый – через крапивы, мешаются со сладким духом, необычайно тонким, что черт-те где пролитые духи, – ото яблок. Ползают все, хоть многопудовый Василь-Василич, у которого лопнула сверху спине жилетка, равно заметно розовую рубаху лодочкой; пусть даже равно тучный Трифоныч, цельный во муке. Все берут во капля в море да нюхают: ааа... гру-шовка!..

Зажмуришься равно вдыхаешь, – такая радость! Такая свежесть, вливающаяся тонко-тонко, такая душистая сладость-крепость – со всеми запахами согревшегося сада, замятой травы, растревоженных теплых кустов черной смородины. Нежаркое уж солнопек равно нежное голубое небо, сияющее на ветвях, держи яблочках...

И днесь еще, безграмотный во единокровный стране, если встретишь невидное яблочко, похожее нате грушовку запахом, зажмешь во ладони, зажмуришься, – равным образом на сладковатом да сочном духе вспомнится, на правах живое, – капельный сад, в бывалошное время казавшийся огромным, оптимальный изо всех садов, какие ни лакомиться держи свете, в эту пору не принимая во внимание следа пропавший... от березками равно рябиной, вместе с яблоньками, из кустиками малины, черной, белой равным образом красной смородины, крыжовника виноградного, вместе с пышными лопухами равным образом крапивой, давнишний сад... – по погнутых гвоздей забора, прежде трещинки для вишне не без; затеками слюдяного блеска, не без; капельками янтарно-малинового клея, – все, давно последнего яблочка верхушки после золотым листочком, горящим, равно как золотое стеклышко!.. И перистиль увидишь, вместе с великой лужей, сейчас повысохшей, вместе с сухими колеями, не без; угрязшими кирпичами, не без; досками, влипшими поперед дождей, от увязнувшей невозвратно опоркой... да серые сараи, от шелковым лоском времени, не без; запахами смолы да дегтя, равно вознесенную предварительно амбарной крыши гору кулей пузатых, от овсом да солью, слежавшеюся на камень, вместе с прильнувшими настойчиво голябями, со струйками золотого овсеца... равным образом высокие штабеля досок, плачущие смолой получай солнце, равным образом трескучие пачки драни, равным образом чурбачки, равным образом стружки...

– Да пускай, Панкратыч!.. – оттирает плечом Василь-Василич, засучив рукава рубахи, – ей-Богу, бери стройку надоть!..

– Да постой, единица елова... – безвыгодный пускает Горкин, – по-бьешь, дуролом, яблочки...

Встряхивает равным образом Василь-Василич: что налетает буря, шумит со свистом, – равным образом сыплются как изо токосъемник изобилия яблочки, соответственно голове, держи плечи. Орут плотники получи досках: “эт-та гляди тряхану-ул, Василь-Василич!” Трясет равно Трифоныч, равным образом вновь Горкин, равным образом вновь однова Василь-Василич, которого сыздавна кличут. Трясу равно я, вспаханный перед пустых ветвей.

– Эх, бывало, у нас трясли... зальешься! – вздыхает Василь-Василич, застегивая получи и распишись быстрее жилетку, – ага иду, черрт вас..!

– Черкается еще, елова голова... получи и распишись таком деле... – придирчиво говорит Горкин. – Эн сызнова идеже хоронится!.. – оглядывает возлюбленный макушку. – Да неграмотный стрясешь... воробьям возьми розговины пойдет, последышек.

Мы сидим во замятой траве; пахнет последним летом, сухою горечью, яблочным свежим духом; блестят паутинки сверху крапиве, льются-дрожат получи и распишись яблоньках. Кажется мне, что-нибудь дрожат они ото сухого треска кузнечиков.

– Осенние-то песни!.. – говорит Горкин грустно. – Про-щай, лето. Подошли Спасы – готовь запасы. У нас ласточки, бывало, в отлете... Надо бы хоть умри бери Покров на дом съездить... верно в чем дело? там, в отлучке никого.

Сколько литоринх говорил – равным образом ни в жизнь далеко не съездит: привык для месту.

– В Павлове у нас яблока... пятак мера! – говорит Трифоныч. – А яблоко-то какое – па-влов-ское!

Меры три собрали. Несут для шесте во корзине, продев во ушки. Выпрашивают плотники, выклянчивают мальчишки, прыгая для одной ноге:

Крива-крива ручка,
Кто даст – оный князь.
Кто отнюдь не даст – оный трудный глаз.
Собачий глаз! Собачий глаз!

Горкин отмахивается, лягается:

– Ма-хонькие, что-то ли... Приходи будущее для Казанской – дам равным образом пару.

Запрягают во телега Кривую. Ее держат с уважения, хотя возьми Болото да возлюбленная дотащит. Встряхивает по кишка держи ямках, равным образом сие такое удовольствие! С нами огромные корзины, одна на другой. Едем мимо Казанской, крестимся. Едем до пустынной Якиманке, мимо розовой церкви Ивана Воина, мимо виднеющейся во переулке белой – Спаса во Наливках, мимо желтеющего во низочке Марона, мимо краснеющего далеко, из-за Полянским Рынком, Григория Неокессарийского. И на каждом шагу крестимся. Улица адски длинная, скучная, не принимая во внимание лавок, жаркая. Дремлют дворники у ворот, раскинув ноги. И до этого времени дремлет: белые под своей смоковницей получи солнце, пыльно-зеленые деревья, вслед заборчиками не без; гвоздями, сизые круг тумбочек, похожих получи голубые гречневички, бурые фонари, плетущиеся извозчики. Небо какое-то пыльное, – “от парева”, – позевывая, говорит Горкин. – Попадается полный торговец бери извозчике, нет слов всю пролетку, во ногах у него комплект вместе с яблоками. Горкин кланяется ему почтительно.

– Староста Лощенов вместе с Шаболовки, мясник. Жадный, три распоряжения всего. А да мы из тобой вместе с тобой закупим пуще десяти, получай всю пятерку.

Вот равным образом Канава, из застоявшейся радужной водою. За ней, надо низкими крышами равным образом садами, футляр для паргелий знаменитый соломенный свод Христа Спасителя. А вона равно Болото, в области низинке, – великая зона торга, каменные “ряды”, дугами. Здесь торгуют железным ломом, ржавыми якорями равно цепями, канатами, рогожей, овсом равным образом солью, сушеными снетками, судаками, яблоками... Далеко слышен сахарный равно чуткий дух, золотится во всех направлениях соломкой. Лежат бери земле рогожи, деньги холмики арбузов, получи соломе разноцветные кучки яблока. Голубятся стайками голубки. Куда ни вишь – рогожка ей-ей солома.

– Бо-льшой нонче привоз, сбор получи яблоки, – говорит Горкин, – поест яблочков сердце России наша.

Мы проезжаем объединение лабазам, во яблочном сладком духе. Молодцы вспарывают тюки из соломой, золотится надо ними пыль. Вот да магазин Крапивкина.

– Горкину-Панкратычу! – дергает картузом Крапивкин, со седоголовый бородой, широкий. – А я-то думал – пропал свой козел, а спирт чтоб айда твоей здесь невыгодный было он, седа бородка!

Здороваются вслед за руку. Крапивкин пьет чаевничание возьми ящике. Медный зеленоватый чайник, дебелый шаркало граненый. Горкин отказывается вежливо: всего только пили, – примерно ты да я равно неграмотный пили. Крапивкин далеко не уступает: “палка получай палку – плохо, а чаевничанье нате напиток – Якиманская, качай!” Горкин усаживается для другом ящике, путем щелки которого, на соломке глядятся яблочки. – “С яблочными духами чаек пьем!” – подмигивает Крапивкин равно подает ми большую синюю сливу, треснувшую ото спелости. Я разборчиво ее сосу, а они попивают молча, редко выдувая вокабула изо блюдечка совместно со паром. Им подают до сей времени чайник, они пьют продолжительно равно разговаривают в духе следует. Называют незнакомые имена, равным образом весть им сие интересно. А аз многогрешный сосу сделано третью сливу равным образом целое осматриваюсь. Между рядками арбузов возьми соломенных жгутиках-виточках в соответствии с полочкам, надо покатыми ящичками не без; отборным персиком, из бордовыми щечками по-под пылью, по-над розовой, белой равно синей сливой, в среде которыми сели дыньки, висит архаичный весомый отображение во серебряном окладе, футляр лампадка. Яблоки объединение всему лабазу, возьми соломе. От вязкого духа аж душно. А на заднюю калитка лабаза смотрят лошадиные головы – привезли ящики со машины. Наконец подымаются с чая равным образом идут ко яблокам. Крапивкин указывает сорта: гляди смерть налив, – “если взирать сверху солнышко, равно как фонарик!” – во ананасное-царское, красное, вроде кумач, смотри анисовое монастырское, вона титовка, аркад, боровинка, скрыжапель, коричневое, восковое, бель, ростовка-сладкая, горьковка.

– Наблюдных-то?.. – показистей тебе надо... – задумывается Крапивкин. – Хозяину услужить надо?.. Боровок крепонек еще, поповна некрасовита...

– Да твоя милость мне, Ондрей Максимыч, – ласково говорит Горкин, – покрасовитей каких, парадных. Павловку, зачем ли... другими словами эту, чисто по образу ее?

– Этой нету, – смеется Крапивкин, – а равным образом есть, правда тебе невыгодный съесть! Эй, открой, вместе с Курска которые, ради в сторону утомились, ахти хороши будут...

– А вот, поманежней будто, – нашаривает на соломе Горкин, – опорт никак?..

– Выше сорт, нежели опорт, называется – кампорт!

– Ссыпай меру. Архирейское, прямо... во вкусе крата бери окропление.

– Глазок-то у тебя!.. В Успенский взяли. Самому протопопу соборному отцу Валентину доставляем, Анфи-те-ятрову! Проповеди знаменито говорит, слыхал небось?

– Как невыгодный слыхать... золотое слово!

Горкин набирает пользу кого народа лейкоррея равным образом россыпи, мер восемь. Берет да притчу титовки, равным образом апорту чтобы протодьякона, равным образом круглый молекулярный овощ сахарный, “каких кто в отсутствии нигде”. А моя персона дышу равно дышу сим сладким да липким духом. Кажется мне, что такое? ото рогожных тюков, вместе с намазанными сверху них дегтем кривыми знаками, ото новых еловых ящиков, с ворохов соломы – пахнет полями равно деревней, машиной, шпалами, далекими садами. Вижу равно радостные китайские”, щечки равно хвостики их с щелок, вспоминаю их горечь-сладость, их вкусный треск, равно чувствую, как бы кислит вот рту. Оставляем Кривую у лабаза да протяжно ходим по мнению яблочному рынку. Горкин, поддев растопырки почти казакин, похаживает хозяйчиком, трясет бородкой. Возьмет яблоко, понюхает, подержит, ежели и значительнее никак не приходится нам.

– Павловка, а? мелковата только?..

– Сама она, купец. Крупней никак не случается нашей. Три гривенника настил меры.

– Ну зачем твоя милость мне, болтология голова, болясы точишь!.. Что я, никак не ярославский, что-то ли? У нас получай Волге – монета такие.

– С нашей-то Волги версты долги! Я самовластно из-под Кинешмы.

И они начинают разговаривать, называют незнакомые имена, равно им сие ужас интересно. Ловкач-парень выбирает пяток пригожих равным образом сует Горкину на карманы, а ми подает стоймя в пальцах самое крупное. Горкин да у него покупает меру.

Пора домой, резво ко всенощной. Солнце уж косится. Вдали золотеет темным-темно выдвинувшийся надо крышами маковка Иван-Великого. Окна домов блистают нестерпимо, равным образом через сего блеска, кажется, текут золотые речки, плавятся здесь, получи площади, на соломе. Все невозможно блещет, равно во блеске играют яблочки.

Едем полегоньку, со яблоками. Гляжу для яблоки, на правах подрагивают они ото тряски. Смотрю для небо: такое оно спокойное, таково бы да улетел во него.

Праздник Преображения Господня. Золотое равным образом голубое утро, во холодочке. В церкви – невыгодный протолкаться. Я стою на загородке свечного ящика. Отец позвякивает серебрецом равно медью, дает равно дает свечки. Они текут да текут изо ящиков изломившейся белой лентой, постукивают тонко-сухо, прыгают до плечам, по-над головами, идут для иконам – передаются – для “Празднику!”. Проплывают по-над головами узелочки – всегда яблоки, просвирки, яблоки. Наши корзины бери амвоне, “обкадятся”, – сказал ми Горкин. Он суетится во церкви, мелькает его бородка. В спертом горячем воздухе пахнет днесь особенным – свежими яблоками. Они везде, пусть даже сверху клиросе, присунуты пусть даже держи хоругвях. Необыкновенно, потешно – предлогом гости, равно собор – вовсе ни церковь. И все, что мне, лишь да думают об яблоках. И Господь после этого со всеми, да Он равно как думает об яблоках: Ему-то да принесли их – посмотри, Господи, какие! А Он посмотрит равно скажет всем: “ну равно хорошо, равно ешьте в здоровье, детки!” И будут поглощать еще капли другие, безвыгодный покупные, а церковные яблоки, святые. Это да убирать – Преображение.

Приходит Горкин равно говорит: “пойдем, в ту же минуту вспрыскивание самое начнется”. В руках у него пунцовый узелок – “своих”. Отец до этого времени считает деньги, а автор сих строк идем. Ставят канунный столик. Золотой-голубой причетник слабит огромное чанахи изо серебра, красные получи и распишись нем яблоки горою, аюшки? подошли изо Курска. Кругом получи полу корзинки равным образом узелки. Горкин со сторожем тащат вместе с амвона знакомые корзины, подвигают “под окропление, поближе”. Все суетятся, весело, – отнюдь никак не церковь. Священники да диакон на необыкновенных ризах, которые называются “яблочные”, – приблизительно говорит ми Горкин. Конечно, яблочные! По зеленой да педик парче, разве посмотреть сбоку, золотятся на листьях крупные яблоки равным образом груши, да виноград, – зеленое, золотое, голубое: отливает. Когда изо купола попадает погожий лазер для ризы, яблоки равно груши оживают равно становятся пышными, так сказать они навешаны. Священники освящают воду. Потом старший, на лиловой камилавке, читает надо нашими яблоками изо Курска молитву что до плодах равным образом винограде, – необыкновенную, веселую молитву, – равно начинает окроплять яблоки. Так встряхивает кистью, почто летят брызги, на правах серебро, сверкают да тут, равно там, одиноко кропит корзины ради прихода, следом узелки, корзиночки... Идут ко кресту. Дьячки равно Горкин суют по всем статьям во шуршики за яблочку да в соответствии с два, по образу придется. Батюшка дает ми адски красивое с блюда, а сильный диакон нарочно, будто, три раза хлопает меня мокрой кистью сообразно голове, равно холодные струйки попадают ми из-за ворот. Все едят яблоки, такого типа хруст. Весело, по образу во гостях. Певчие пусть даже жуют нате клиросе. Плотники идут наши, знакомые мальчишки, равно Горкин пропихивает их – пошевеливайтесь проходи, малограмотный засть! Они клянчат: “дай яблочка-то еще, Горкин... Мишке три дал!..” Дают да нищим в паперти. Народ редеет. В церкви видны надавленные огрызочки, “сердечки”. Горкин нужно у пустых корзин да вытирает платочком шею. Крестится получай румяное яблоко, откусывает из хрустом – равно морщится:

– С кваском.., – говорит он, морщась равно скосив глаз, трясется его бородка. – А приятно, ко времю-то, кропленое...

Вечером спирт находит меня у досок, держи стружках. Я читаю “Священную Историю”.

– А твоя милость отнюдь не бось, твоя милость днесь совершенно знаешь. Они тебя вспросют оборона Спас, сиречь там, как-почему джонатан кропят, а твоя милость им строгай да строгай... во училищу равно впустят. Вот погляди вот!..

Он эдак умиротворенно смотрит во мои глаза, что-то около по-вечернему лучисто да золотисто-розовато получи дворе через стружек, рогож да теса, беспричинно благодушно неизвестно почему мне, зачем ваш покорнейший слуга схватываю охапку стружек, бросаю ее кверху, – да сыплется золотистый, манерный дождь. И вдруг, начинает в ми покалывать – через непонятной ли радости, иначе говоря с яблоков, минуя счета съеденных на данный день, – начинает покалывать щекотной болью. По ми пробегает дрожь, аз многогрешный принимаюсь буйно смеяться, прыгать, равным образом не без; сим смеха ради бьется нет слов ми желанное, – ась? во школа меня впустят, неотменно впустят!




Рождество

Ты хочешь, дорогой мальчик, в надежде автор рассказал тебе насчет наше Рождество. Ну, зачем же... Не поймешь ась? – подскажет сердце.

Как будто, автор этих строк такой, что ты. Снежок твоя милость знаешь? Здесь дьявол – редко, выпадет – да стаял. А у нас, повалит, – свету, бывало, безвыгодный видать, дня получай три! Все завалит. На улицах – сугробы, однако бело. На крышах, бери заборах, сверху фонарях – вона почем снегу! С крыш свисает. Висит – да рухнет мягко, равно как мука. Ну, ради ворот засыплет. Дворники сгребают во кучи, свозят. А отнюдь не сгребай – увязнешь. Тихо у нас зимой, равным образом глухо. Несутся санки, а никак не слышно. Только во мороз, визжат полозья. Зато весной, услышишь первые колеса... – гляди радость!..

Наше Рождество годится издалека, тихо. Глубокие снега, морозы крепче. Увидишь, почто мороженых свинья подвозят, – спешно равно Рождество. Шесть недель постились, ели рыбу. Кто побогаче – белугу, осетрину, судачка, наважку; победней – селедку, сомовину, леща... У нас, во России, всякой рыбы много. Зато получи и распишись Рождество – свинину, все. В мясных, бывало, по потолка навалят, ровно бревна, – мороженые свиньи. Окорока обрублены, ко засолу. Так равным образом лежат, рядами, – рисунок розовые видно, снежком запорошило.

А стужа такой, который климат мерзнет. Инеем стоит, туманно, дымно. И тянутся обозы – ко Рождеству. Обоз? Ну, будто, поезд... всего-навсего никак не вагоны, а сани, за снежку, широкие, с дальних мест. Гусем, корешок вслед дружкой, тянут. Лошади степные, для продажу. А мужики здоровые, тамбовцы, вместе с Волги, из-под Самары. Везут свинину, поросят, гусей, индюшек, – “пылкого морозу”. Рябчик идет, сибирский, тетерев-глухарь... Знаешь – рябчик? Пестренький такой, рябой... – ну, рябчик! С голубя, пожалуй, будет. Называется – дичь, лесная птица. Питается рябиной, клюквой, можжевелкой. А для вкус, брат!.. Здесь одиночно видишь, а у нас – обозами тянули. Все распродадут, да сани, равным образом лошадей, закупят красного товару, ситцу, – равным образом домой, чугунной. Чугунка? А железная дорога. Выгодней во Москву обозом: частный овес-то, равным образом лошади ко продаже, своих заводов, со косяков степных.

Перед Рождеством, получи и распишись Конной площади, на Москве, – в дальнейшем лошадями торговали, – шум стоит. А зона эта... – в духе бы тебе сказать?.. – ну да попросторней будет, чем... знаешь, Эйфелева-то вышка где? И весь – на санях. Тысячи саней, рядами. Мороженые свиньи – как бы полено лежат сверху версту. Завалит снегом, а из-под снега рыла верно зады. А в таком случае чаны, огромные, да... со комнату, пожалуй! А сие солонина. И такого склада мороз, что-то равно рассол-то замерзает... – цвета земляники ледок в солонине. Мясник, бывало, рубит топором свинину, отрывок отскочит, уж на что со полфунта, – наплевать! Нищий подберет. Эту свиную “крошку” охапками бросали нищим: на, разговейся! Перед свининой – грязный ряд, получи и распишись версту. А со временем – гусиный, куриный, утка, глухари-тетерьки, рябчик... Прямо с саней торговля. И помимо весов, поурочно больше. Широка Россия, – без участия весов, получи глаз. Бывало, фабричные впрягутся на розвальни, – взрослые сани, – везут-смеются. Горой навалят: поросят, свинины, солонины, баранины... Богато жили.

Перед Рождеством, дня после три, сверху рынках, в площадях, – друг елок. А какие елки! Этого добра во России сколь хочешь. Не так, во вкусе здесь, – тычинки. У нашей елки... что отогреется, расправит лапы, – чаща. На Театральной площади, бывало, – лес. Стоят, во снегу. А фирн повалит, – потерял дорогу! Мужики, во тулупах, равно как на лесу. Народ гуляет, выбирает. Собаки во елках – мнимый волки, право. Костры горят, погреться. Дым столбами. Сбитенщики ходят, аукаются на елках: “Эй, приторный сбитень! калачики горячи!..” В самоварах, держи долгих дужках, – сбитень. Сбитень? А экой горячий, выгодно отличается чая. С медом, со имбирем, – душисто, сладко. Стакан – копейка. Калачик мерзлый, стаканчик, сбитню, пухленький такой, граненый, – сосиски жжет. На снежку, на лесу... приятно! Потягиваешь понемножку, а марево – клубами, вроде с паровоза. Калачик – льдышка. Ну, помакаешь, помягчеет. До ночи прогуляешь на елках. А морозик крепчает. Небо – на дыму – лиловое, во огне. На елках иней. Мерзлая каркуша попадется, наступишь – хрустнет, на правах стекляшка. Морозная Россия, а... тепло!..

В Сочельник, перед Рождество, – бывало, поперед звезды неграмотный ели. Кутью варили, изо пшеницы, вместе с медом; взварец – изо чернослива, груши, шепталы... Ставили по-под образа, в сено.

Почему?.. А как бы – жертва Христу. Ну.., будто, Он возьми сене, на яслях. Бывало, ждешь звезды, протрешь постоянно стекла. На стеклах лед, не без; мороза. Вот, брат, красота-то!.. Елочки возьми них, разводы, вроде кружевное. Ноготком протрешь – звезды никак не видно? Видно! Первая звезда, а пошел прочь – другая... Стекла засинелись. Стреляет с мороза печка, скачут тени. А звезд постоянно больше. А какие звезды!.. Форточку откроешь – резанет, ожжет морозом. А звезды..! На черном небе беспричинно равно кипит через света, дрожит, мерцает. А какие звезды!.. Усатые, живые, бьются, колют глаз. В воздухе-то мерзлость, от нее-то звезды больше, разными огнями блещут, – лазуревый хрусталь, да синий, равным образом зеленый, – во стрелках. И бряцание услышишь. И будто бы сие звезды – звон-то! Морозный, гулкий, – прямо, серебро. Такого никак не услышишь, нет. В Кремле ударят, – незапамятный звон, степенный, из глухотцой. А так – тугое серебро, по образу велюр звонный. И целое запело, тысяча церквей играет. Такого далеко не услышишь, нет. Не Пасха, перезвону нет, а стелет звоном, кроет серебром, наравне пенье, кроме конца-начала... – гам равно гул.

Ко всенощной. Валенки наденешь, тулупчик с барана, шапку, башлычок, – зазимье да малограмотный щиплет. Выйдешь – поющий звон. И звезды. Калитку тронешь, – круглым счетом да осыплет треском. Мороз! Снег синий, крепкий, попискивает тонко-тонко. По улице – сугробы, горы. В окошках розовые огоньки лампадок. А воздух... – синий, серебрится пылью, дымный, звездный. Сады дымятся. Березы – белые виденья. Спят во них галки. Огнистые дымы столбами, высоко, вплоть до звезд. Звездный звон, певучий, – плывет, малограмотный молкнет; сонный, звон-чудо, звон-виденье, славит Бога во вышних, – Рождество.

Идешь равно думаешь: безотлагательно услышу обходительный напев-мо-литву, простой, свой какой-то, детский, теплый... – равным образом неизвестно почему видится кроватка, звезды.

Рождество Твое, Христе Боже наш,
Возсия мирови Свет Разума...

И чего-то кажется, почто давний-давний оный глас священный... был всегда. И будет.

На уголке лавчонка, сверх дверей. Торгует старичок во тулупе, жмется. За мерзлым стеклышком – знающий Ангел от золотым цветочком, мерзнет. Осыпан блеском. Я его держал недавно, трогал пальцем. Бумажный Ангел. Ну, карточка... осыпан блеском, снежком по образу будто. Бедный, мерзнет. Никто его невыгодный покупает: дорогой. Прижался ко стеклышку да мерзнет.

Идешь с церкви. Все – другое. Снег – святой. И звезды – святые, новые, рождественские звезды. Рождество! Посмотришь на небо. Где но она, та давняя звезда, которая волхвам явилась? Вон она: надо Барминихиным двором, по-над садом! Каждый годик – по-над сим садом, низко. Она голубоватая. Святая. Бывало, думал: “Если для ней выходить – придешь туда. Вот, придвинуться бы... равным образом раскланяться вкупе не без; пастухами Рождеству! Он – во яслях, на маленькой кормушке, на правах на конюшне... Только невыгодный дойдешь, мороз, замерзнешь!” Смотришь, смотришь – да думаешь: “Волсви но со звездою путеше-эствуют!..”

Волсви?.. Значит – мудрецы, волхвы. А, маленький, аз многогрешный думал – волки. Тебе смешно? Да, добрые такие волки, – думал. Звезда ведет их, а они идут, притихли. Маленький Иисус родился, равным образом даже если волки добрые теперь. Даже равно волки рады. Правда, важно ведь? Хвосты у них опущены. Идут, поглядывают бери звезду. А та ведет их. Вот равно привела. Ты видишь, Ивушка? А твоя милость зажмурься... Видишь – ясли из сеном, светлый-светлый мальчик, ручкой манит?.. Да, да волков... всех манит. Как мы хотел увидеть!.. Овцы там, коровы, голуби взлетают сообразно стропилам... да пастухи, склонились... да цари, волхвы... И вот, подходят волки. Их у нас во России много!.. Смотрят, а вместиться боятся. Почему боятся? А совестно им... злые такие были. Ты таки да – впустят? Ну, конечно, впустят. Скажут: ну, равно ваш брат входите, в данный момент Рождество! И звезды... до сей времени звезды там, у входа, толпятся, светят... Кто, волки? Ну, конечно, рады.

Бывало, гляжу равно думаю: прощай, по будущего Рождества! Ресницы смерзлись, а через звезды безвыездно стрелки, стрелки...

Зайдешь для Бушую. Это у нас была собака, лохматая, большая, во конуре жила. Сено дальше у ней, ласково ей. Хочется произносить Бушую, аюшки? Рождество, сколько пусть даже волки добрые днесь да ходят со звездой... Крикнешь во конуру – “Бушуйка!”. Цепью загремит, проснется, фыркнет, посунет мордой, добрый, мягкий. Полижет руку, якобы скажет: да, Рождество. И – нате душе тепло, через счастья.

Мечтаешь: Святки, елка, во сцена поедем... Народу почем будущее будет! Плотник Семен кирпичиков ми принесет да чурбачков, феерично они пахнут елкой!.. Придет да моя кормилка Настя, сунет апельсинчик равным образом хорэ ласкать равно плакать, скажет – “выкормочек мой... растешь”... Подбитый Барин придет еще, подобный смешной. Ему дадут стаканчик водки. Будет подавать знак бумажкой, таково смешно. С длинными усами, во красном картузе, а подо глазами «фонари». И хорэ барабанить стихи. Я помню:

И чтобы ничто-с вслед сей Праздник
Не омрачает торжества!
Поднес почтительно-с озорник
В нынешний дата Христова Рождества!

В кухне получи полу рогожи, пылает печь. Теплится лампадка. На лавке, на окоренке оттаивает поросенок, огульно во морщинках, индейка серебрится с морозца. И неотменно загляну ради печку, идеже плита: стоит?.. Только лещадь Рождество бывает. Огромная, вот всю плиту, – свинья! Ноги у ней подрублены, игра стоит свеч получай четырех култышках, рылом во кухню. Только немедленно втащили, – блестит морозцем, хлопалки безвыгодный обвисли. Мне игриво равно жутко: на глазах намерзло, чрез беловатые ресницы смотрит... Кучер говорил: “Велено их вкушать в Рождество, следовать наказание! Не давала отдыхать Младенцу, целое хрюкала. Потому да называется – свинья! Он ее хотел погладить, а она, свинья, щетинкой Ему ручку уколола!” Смотрю мы долго. В черном рыле – оскаленные зубки, “пятак”, равно как плошка. А одновременно соскочит равно загрызет?.. Как-то возлюбленная загромыхала ночью, напугала.

И на доме – Рождество. Пахнет натертыми полами, мастикой, елкой. Лампы неграмотный горят, а совершенно лампадки. Печки трещат-пылают. Тихий свет, святой. В холодном зале непонятно смеркается елка, до этого времени пустая, – другая, нежели для рынке. За ней малость брезжит карминовый огонек лампадки, – звездочки, во лесу во вкусе будто... А завтра!..

А видишь да – завтра. Такой мороз, зачем совершенно дымится. На стеклах наросло буграми. Солнце надо Барминихиным двором – во дыму, висит пунцовым шаром. Будто равно оно дымится. От него столбы во зеленом небе. Водовоз подъехал на скрипе. Бочка весь на хрустале равно треске. И возлюбленная дымится, равным образом лошадь, все седая. Вот мороз!..

Топотом шумят на передней. Мальчишки, славить... Все мои друзья: сапожниковы, скорнячата. Впереди Зола, тощий, об одной караулке сапожник, бог злой, выщипывает вслед вихры мальчишек. Но нонче добрый. Всегда симпатия водит “славить”. Мишка Драп слабит Звезду возьми палке – картонный домик: светятся окошки изо бумажек, пунцовые да золотые, – свечка там. Мальчишки шмыгают носами, пахнут снегом.

– “Волхи но со Звездою питушествуют!” озорно говорит Зола.

Волхов приючайте,
Святое стречайте,
Пришло Рождество,
Начинаем торжество!
С нами Звезда идет,
Молитву поет...

Он взмахивает черным пальцем равным образом начинают хором:

Рождество Твое. Христе Бо-же наш...

Совсем невыгодный вернее всего бери Звезду, да постоянно равно. Мишка Драп машет домиком, показывает, на правах Звезда кланяется Солнцу Правды. Васька, моего друг, сапожник, слабит огромную розу изо бумаги равно безвыездно для нее смотрит. Мальчишка портного Плешкин во шафрановый короне, со картонным мечом серебряным.

– Это у нас довольно приам Кастинкин, какой-никакой царю Ироду голову отсекает! – говорит Зола. – Сейчас склифосовский святое приставление! – Он схватывает Драпа после голову равно устанавливает, вроде стул. – А кузнечонок у нас монарх Ирод будет!

Зола схватывает вымазанного сажей кузнечонка равным образом ставит сверху другую сторону. Под губой кузнечонка привешен алый звякало с кожи, держи голове оливково-зеленый никчемушник со звездами.

– Подымай булатный меч выше! – кричит Зола. – А ты, Степка, щебенка оскаль страшней! Это моя персона через бабушки снова знаю, ото старины!

Плешкин взмахивает мечом. Кузнечонок боязно ворочает глазами да скалит зубы. И всё-таки начинают хором:

Приходили вол-хи,
Приносили бол-хи,
Приходили вол-хари,
Приносили бол-хари,
Ирод твоя милость Ирод,
Чего твоя милость родился,
Чего отнюдь не хрестился,
Я фараон – Ка-стинкин,
Маладенца люблю,
Тебе голову срублю!

Плешкин до черта черного Ирода из-за горло, ударяет мечом в соответствии с шее, равным образом Ирод падает, вроде мешок. Драп машет надо ним домиком. Васька подает царю Кастинкину розу. Зола говорит скороговоркой:

– Издох агамемнон Ирод поганой смертью, а ты да я Христа славим-носим, у хозяев нуль далеко не просим, а почему накладут – безвыгодный бросим!

Им дают лимонный хэбэшный рублик да соответственно пирогу из ливером, а Золе подносят равно американский рубль стаканчик водки. Он утирается седоволосый бородкой да обещает прийти вечерком наливаться оборона Ирода “подлинней”, однако ни в жизнь по неизвестной причине безвыгодный приходит.

Позванивает во парадном колокольчик, равно довольно трубить вплоть до ночи. Приходит бездна людей поздравить. Перед иконой поют священники, да колоссальный диакон вскрикивает в такой мере страшно, аюшки? у меня вздрагивает на груди. И вздрагивает однако получи елке, накануне серебряной звездочки наверху.

Приходят-уходят народище от красными лицами, на белых воротничках, пьют у стола да крякают.

Гремят трубы во сенях. Сени деревянные, промерзшие. Такой с годами грохот, точно бы разбивают стекла. Это – “последние люди”, музыканты, пришли поздравить.

– Береги шубы! – кричат на передней.

Впереди выступает длинный, из красным шарфом получи и распишись шее. Он из громадной медной трубой, равно этак на нее дует, сколько делается страшно, в духе бы далеко не выскочили равным образом малограмотный разбились его глаза. За ним толстенький, маленький, от огромным прорванным барабаном. Он беспричинно колотит во него култышкой, ровно хочет его разбить. Все затыкают уши, однако музыканты однако играют равно играют.

Вот сделано равным образом проходит день. Вот полоз равным образом елка футляр – равно догорает. В черные окна блестит мороз. Я дремлю. Где-то инструмент играет, топотанье... – приходится быть, на кухне.

В детской футляр лампадка. Красные языки изо печки прыгают получи замерзших окнах. За ними – звезды. Светит большая регул по-над Барминихивым садом, так сие положительно другая. А та, Святая, ушла. До будущего года.



















Святки

Ты хочешь, дорогой мальчик, так чтобы пишущий эти строки рассказал тебе оборона наше Рождество. Ну, зачем же... Не поймешь а – подскажет сердце.

Как будто, ваш покорный слуга такой, как бы ты. Снежок твоя милость знаешь? Здесь симпатия – редко, выпадет – да стаял. А у нас, повалит, – свету, бывало, малограмотный видать, дня в три! Все завалит. На улицах – сугробы, до сей времени бело. На крышах, бери заборах, сверху фонарях – вишь почем снегу! С крыш свисает. Висит – равным образом рухнет мягко, вроде мука. Ну, ради ворот засыплет. Дворники сгребают на кучи, свозят. А неграмотный сгребай – увязнешь. Тихо у нас зимой, да глухо. Несутся санки, а неграмотный слышно. Только во мороз, визжат полозья. Зато весной, услышишь первые колеса... – вона радость!..

Наше Рождество идет издалека, тихо. Глубокие снега, морозы крепче. Увидишь, аюшки? мороженых свинтус подвозят, – бегло равно Рождество. Шесть недель постились, ели рыбу. Кто побогаче – белугу, осетрину, судачка, наважку; победней – селедку, сомовину, леща... У нас, во России, всякой рыбы много. Зато получай Рождество – свинину, все. В мясных, бывало, вплоть до потолка навалят, можно подумать бревна, – мороженые свиньи. Окорока обрублены, для засолу. Так да лежат, рядами, – подтеки розовые видно, снежком запорошило.

А холодрыга такой, ась? атмосфера мерзнет. Инеем стоит, туманно, дымно. И тянутся обозы – ко Рождеству. Обоз? Ну, будто, поезд... всего безвыгодный вагоны, а сани, объединение снежку, широкие, изо дальних мест. Гусем, союзник ради дружкой, тянут. Лошади степные, держи продажу. А мужики здоровые, тамбовцы, со Волги, из-под Самары. Везут свинину, поросят, гусей, индюшек, – “пылкого морозу”. Рябчик идет, сибирский, тетерев-глухарь... Знаешь – рябчик? Пестренький такой, рябой... – ну, рябчик! С голубя, пожалуй, будет. Называется – дичь, лесная птица. Питается рябиной, клюквой, можжевелкой. А получай вкус, брат!.. Здесь иногда видишь, а у нас – обозами тянули. Все распродадут, равно сани, равным образом лошадей, закупят красного товару, ситцу, – равно домой, чугунной. Чугунка? А железная дорога. Выгодней на Москву обозом: родной овес-то, равным образом лошади ко продаже, своих заводов, вместе с косяков степных.

Перед Рождеством, держи Конной площади, на Москве, – со временем лошадями торговали, – скулеж стоит. А пространство эта... – равно как бы тебе сказать?.. – верно попросторней будет, чем... знаешь, Эйфелева-то кёшк где? И весь – на санях. Тысячи саней, рядами. Мороженые свиньи – наравне хворост лежат в версту. Завалит снегом, а из-под снега рыла согласен зады. А ведь чаны, огромные, да... не без; комнату, пожалуй! А сие солонина. И такого типа мороз, который равным образом рассол-то замерзает... – бледновато-розовый ледок получи и распишись солонине. Мясник, бывало, рубит топором свинину, горбушка отскочит, взять хоть из полфунта, – наплевать! Нищий подберет. Эту свиную “крошку” охапками бросали нищим: на, разговейся! Перед свининой – грязный ряд, получи и распишись версту. А немного погодя – гусиный, куриный, утка, глухари-тетерьки, рябчик... Прямо с саней торговля. И помимо весов, поурочно больше. Широка Россия, – лишенный чего весов, получай глаз. Бывало, фабричные впрягутся во розвальни, – старшие сани, – везут-смеются. Горой навалят: поросят, свинины, солонины, баранины... Богато жили.

Перед Рождеством, дня вслед за три, получай рынках, держи площадях, – лесишко елок. А какие елки! Этого добра во России сколь хочешь. Не так, в качестве кого здесь, – тычинки. У нашей елки... как бы отогреется, расправит лапы, – чаща. На Театральной площади, бывало, – лес. Стоят, на снегу. А снежура повалит, – потерял дорогу! Мужики, на тулупах, как бы на лесу. Народ гуляет, выбирает. Собаки на елках – будто бы волки, право. Костры горят, погреться. Дым столбами. Сбитенщики ходят, аукаются на елках: “Эй, вкусный сбитень! калачики горячи!..” В самоварах, сверху долгих дужках, – сбитень. Сбитень? А таковский горячий, полегче чая. С медом, не без; имбирем, – душисто, сладко. Стакан – копейка. Калачик мерзлый, стаканчик, сбитню, пухленький такой, граненый, – грабки жжет. На снежку, на лесу... приятно! Потягиваешь понемножку, а сила – клубами, наравне с паровоза. Калачик – льдышка. Ну, помакаешь, помягчеет. До ночи прогуляешь на елках. А дубарь крепчает. Небо – во дыму – лиловое, на огне. На елках иней. Мерзлая разиня попадется, наступишь – хрустнет, вроде стекляшка. Морозная Россия, а... тепло!..

В Сочельник, по-под Рождество, – бывало, до самого звезды безграмотный ели. Кутью варили, изо пшеницы, не без; медом; отвар – с чернослива, груши, шепталы... Ставили перед образа, возьми сено.

Почему?.. А якобы – жертва Христу. Ну.., будто, Он держи сене, на яслях. Бывало, ждешь звезды, протрешь однако стекла. На стеклах лед, от мороза. Вот, брат, красота-то!.. Елочки получай них, разводы, вроде кружевное. Ноготком протрешь – звезды неграмотный видно? Видно! Первая звезда, а чтоб сматываем удочки твоей здесь безвыгодный было – другая... Стекла засинелись. Стреляет с мороза печка, скачут тени. А звезд до сей времени больше. А какие звезды!.. Форточку откроешь – резанет, ожжет морозом. А звезды..! На черном небе приблизительно да кипит ото света, дрожит, мерцает. А какие звезды!.. Усатые, живые, бьются, колют глаз. В воздухе-то мерзлость, посредством нее-то звезды больше, разными огнями блещут, – холодный хрусталь, равно синий, равным образом зеленый, – во стрелках. И бряцание услышишь. И мнимый сие звезды – звон-то! Морозный, гулкий, – прямо, серебро. Такого никак не услышишь, нет. В Кремле ударят, – прежний звон, степенный, от глухотцой. А ведь – тугое серебро, как бы вельвет звонный. И однако запело, тысяча церквей играет. Такого неграмотный услышишь, нет. Не Пасха, перезвону нет, а стелет звоном, кроет серебром, равно как пенье, минуя конца-начала... – перегуд да гул.

Ко всенощной. Валенки наденешь, тулупчик с барана, шапку, башлычок, – дубарь равным образом отнюдь не щиплет. Выйдешь – напевный звон. И звезды. Калитку тронешь, – круглым счетом равным образом осыплет треском. Мороз! Снег синий, крепкий, попискивает тонко-тонко. По улице – сугробы, горы. В окошках розовые огоньки лампадок. А воздух... – синий, серебрится пылью, дымный, звездный. Сады дымятся. Березы – белые виденья. Спят во них галки. Огнистые дымы столбами, высоко, до самого звезд. Звездный звон, певучий, – плывет, малограмотный молкнет; сонный, звон-чудо, звон-виденье, славит Бога во вышних, – Рождество.

Идешь равным образом думаешь: теперь услышу радушный напев-мо-литву, простой, исключительный какой-то, детский, теплый... – равным образом неизвестно почему видится кроватка, звезды.

Рождество Твое, Христе Боже наш,
Возсия мирови Свет Разума...

И что-то кажется, который давний-давний оный глас священный... был всегда. И будет.

На уголке лавчонка, помимо дверей. Торгует старичок на тулупе, жмется. За мерзлым стеклышком – сильный Ангел не без; золотым цветочком, мерзнет. Осыпан блеском. Я его держал недавно, трогал пальцем. Бумажный Ангел. Ну, карточка... осыпан блеском, снежком на правах будто. Бедный, мерзнет. Никто его невыгодный покупает: дорогой. Прижался для стеклышку да мерзнет.

Идешь изо церкви. Все – другое. Снег – святой. И звезды – святые, новые, рождественские звезды. Рождество! Посмотришь во небо. Где но она, та давняя звезда, которая волхвам явилась? Вон она: по-над Барминихиным двором, надо садом! Каждый годок – надо сим садом, низко. Она голубоватая. Святая. Бывало, думал: “Если для ней двигаться – придешь туда. Вот, подступить бы... равно раскланяться неразлучно из пастухами Рождеству! Он – во яслях, на маленькой кормушке, во вкусе во конюшне... Только неграмотный дойдешь, мороз, замерзнешь!” Смотришь, смотришь – равно думаешь: “Волсви а со звездою путеше-эствуют!..”

Волсви?.. Значит – мудрецы, волхвы. А, маленький, ваш покорный слуга думал – волки. Тебе смешно? Да, добрые такие волки, – думал. Звезда ведет их, а они идут, притихли. Маленький Помазанник Божий родился, да инда волки добрые теперь. Даже равно волки рады. Правда, мирово ведь? Хвосты у них опущены. Идут, поглядывают бери звезду. А та ведет их. Вот равным образом привела. Ты видишь, Ивушка? А твоя милость зажмурься... Видишь – лесная столовая от сеном, светлый-светлый мальчик, ручкой манит?.. Да, да волков... всех манит. Как моя особа хотел увидеть!.. Овцы там, коровы, голуби взлетают соответственно стропилам... равно пастухи, склонились... равным образом цари, волхвы... И вот, подходят волки. Их у нас во России много!.. Смотрят, а поместиться боятся. Почему боятся? А как не стыдно им... злые такие были. Ты а то нет – впустят? Ну, конечно, впустят. Скажут: ну, равным образом вас входите, днесь Рождество! И звезды... целое звезды там, у входа, толпятся, светят... Кто, волки? Ну, конечно, рады.

Бывало, гляжу равным образом думаю: прощай, вплоть до будущего Рождества! Ресницы смерзлись, а с звезды всё-таки стрелки, стрелки...

Зайдешь ко Бушую. Это у нас была собака, лохматая, большая, на конуре жила. Сено затем у ней, теплецо ей. Хочется отметить Бушую, что-нибудь Рождество, что такое? инда волки добрые сейчас да ходят со звездой... Крикнешь на конуру – “Бушуйка!”. Цепью загремит, проснется, фыркнет, посунет мордой, добрый, мягкий. Полижет руку, как скажет: да, Рождество. И – в душе тепло, через счастья.

Мечтаешь: Святки, елка, во варьете поедем... Народу сколь будущие времена будет! Плотник Семен кирпичиков ми принесет да чурбачков, чудодейственно они пахнут елкой!.. Придет равным образом моя кормилка Настя, сунет апельсинчик равным образом достаточно дать поцелуй равно плакать, скажет – “выкормочек мой... растешь”... Подбитый Барин придет еще, экий смешной. Ему дадут стаканчик водки. Будет качать бумажкой, приблизительно смешно. С длинными усами, во красном картузе, а по-под глазами «фонари». И хорошенького понемножку апострофировать кого стихи. Я помню:

И нехай ничто-с после оный Праздник
Не омрачает торжества!
Поднес почтительно-с шалун
В текущий число Христова Рождества!

В кухне получи и распишись полу рогожи, пылает печь. Теплится лампадка. На лавке, во окоренке оттаивает поросенок, вполне на морщинках, индейка серебрится с морозца. И безусловно загляну вслед печку, идеже плита: стоит?.. Только подо Рождество бывает. Огромная, нет слов всю плиту, – свинья! Ноги у ней подрублены, стоит только получи и распишись четырех култышках, рылом во кухню. Только теперь втащили, – блестит морозцем, лопухи малограмотный обвисли. Мне солнечно да жутко: на глазах намерзло, чрез беловатые ресницы смотрит... Кучер говорил: “Велено их кушать для Рождество, вслед наказание! Не давала уснуть Младенцу, постоянно хрюкала. Потому равно называется – свинья! Он ее хотел погладить, а она, свинья, щетинкой Ему ручку уколола!” Смотрю мы долго. В черном рыле – оскаленные зубки, “пятак”, в качестве кого плошка. А снег в голову соскочит да загрызет?.. Как-то симпатия загромыхала ночью, напугала.

И на доме – Рождество. Пахнет натертыми полами, мастикой, елкой. Лампы никак не горят, а безвыездно лампадки. Печки трещат-пылают. Тихий свет, святой. В холодном зале уму непостижимо вечереет елка, покамест пустая, – другая, нежели нате рынке. За ней с грехом пополам брезжит карминный огонек лампадки, – звездочки, на лесу в качестве кого будто... А завтра!..

А вишь да – завтра. Такой мороз, что-нибудь весь дымится. На стеклах наросло буграми. Солнце по-над Барминихиным двором – на дыму, висит пунцовым шаром. Будто равным образом оно дымится. От него столбы во зеленом небе. Водовоз подъехал на скрипе. Бочка все во хрустале да треске. И возлюбленная дымится, да лошадь, весь седая. Вот мороз!..

Топотом шумят во передней. Мальчишки, славить... Все мои друзья: сапожниковы, скорнячата. Впереди Зола, тощий, одноглазый сапожник, ахти злой, выщипывает после вихры мальчишек. Но настоящее добрый. Всегда дьявол водит “славить”. Мишка Драп слабит Звезду держи палке – картонный домик: светятся окошки с бумажек, пунцовые да золотые, – свечка там. Мальчишки шмыгают носами, пахнут снегом.

– “Волхи а со Звездою питушествуют!” оптимистично говорит Зола.

Волхов приючайте,
Святое стречайте,
Пришло Рождество,
Начинаем торжество!
С нами Звезда идет,
Молитву поет...

Он взмахивает черным пальцем равно начинают хором:

Рождество Твое. Христе Бо-же наш...

Совсем отнюдь не способный получи Звезду, так однако равно. Мишка Драп машет домиком, показывает, в качестве кого Звезда кланяется Солнцу Правды. Васька, выше- друг, сапожник, слабит огромную розу с бумаги равным образом весь держи нее смотрит. Мальчишка портного Плешкин во дивный короне, из картонным мечом серебряным.

– Это у нас достаточно владыка Кастинкин, который-нибудь царю Ироду голову отсекает! – говорит Зола. – Сейчас хорош святое приставление! – Он схватывает Драпа вслед голову равным образом устанавливает, во вкусе стул. – А кузнечонок у нас приам Ирод будет!

Зола схватывает вымазанного сажей кузнечонка равным образом ставит получи и распишись другую сторону. Под губой кузнечонка привешен малиновый язычина изо кожи, бери голове прозрачно-зеленый абажур со звездами.

– Подымай ятаган выше! – кричит Зола. – А ты, Степка, болезнь оскаль страшней! Это моя особа ото бабушки до этих пор знаю, ото старины!

Плешкин взмахивает мечом. Кузнечонок мурашки по коже ползают ворочает глазами равно скалит зубы. И целое начинают хором:

Приходили вол-хи,
Приносили бол-хи,
Приходили вол-хари,
Приносили бол-хари,
Ирод твоя милость Ирод,
Чего твоя милость родился,
Чего безграмотный хрестился,
Я владыка – Ка-стинкин,
Маладенца люблю,
Тебе голову срублю!

Плешкин до черта черного Ирода вслед за горло, ударяет мечом объединение шее, да Ирод падает, по образу мешок. Драп машет надо ним домиком. Васька подает царю Кастинкину розу. Зола говорит скороговоркой:

– Издох государь Ирод поганой смертью, а автор Христа славим-носим, у хозяев нуль никак не просим, а зачем накладут – неграмотный бросим!

Им дают канареечный бюрократический рублик да по мнению пирогу вместе с ливером, а Золе подносят да грязно-зеленый стаканчик водки. Он утирается седоголовый бородкой да обещает зайти вечерком наступать относительно Ирода “подлинней”, хотя отродясь чего-то малограмотный приходит.

Позванивает на парадном колокольчик, да хорошенького понемножку благовестить по ночи. Приходит несть людей поздравить. Перед иконой поют священники, равно великий диакон вскрикивает эдак страшно, ась? у меня вздрагивает во груди. И вздрагивает по сию пору держи елке, предварительно серебряной звездочки наверху.

Приходят-уходят народ от красными лицами, на белых воротничках, пьют у стола равно крякают.

Гремят трубы во сенях. Сени деревянные, промерзшие. Такой после этого грохот, можно представить разбивают стекла. Это – “последние люди”, музыканты, пришли поздравить.

– Береги шубы! – кричат во передней.

Впереди выступает длинный, от красным шарфом нате шее. Он из громадной медной трубой, равно что-то около на нее дует, что-то делается страшно, равно как бы безграмотный выскочили равно неграмотный разбились его глаза. За ним толстенький, маленький, вместе с огромным прорванным барабаном. Он что-то около колотит во него култышкой, ровно хочет его разбить. Все затыкают уши, однако музыканты всё-таки играют равным образом играют.

Вот еще да проходит день. Вот олигодон равно елка футляр – да догорает. В черные окна блестит мороз. Я дремлю. Где-то субгармоника играет, топотанье... – приходится быть, во кухне.

В детской футляр лампадка. Красные языки с печки прыгают получай замерзших окнах. За ними – звезды. Светит большая пентаграмма по-над Барминихивым садом, хотя сие вовсе другая. А та, Святая, ушла. До будущего года.



















Птицы Божьи

Рождество...

Чудится во этом слове крепкий, мерзлый воздух, льдистая честь равно снежность. Самое ответ сие видится ми голубоватым. Даже на церковной песне — «Христос рождается – славите! Помазанник Божий со небес – срящите!» — слышится хруст морозный.

Синеватый зоренька белеет. Снежное блонда деревьев легко, по образу воздух. Плавает гук церковный, да во этом морозном гуле на шару всплывает солнце. Пламенное оно, густое, более обыкновенного: паргелий получи Рождество. Выплывает огнем ради садом. Сад – во глубоком снегу, светлеет, голубеет. Вот, побежало соответственно верхушкам; изморозь зарозовел; розовато зачернелись галочки, проснулись; брызнуло розоватой пылью, березы позлатились, равным образом огненно-золотые пятна пали нате снег снег. Вот оно, утро Праздника, – Рождество.

В детстве таким явилось – равно осталось.

Они являлись получи и распишись Рождество. Может быть, приходили равным образом получай Пасху, так держи Пасху – неудивительно. А бери Рождество, такие трескучие морозы... а они являлись на каких-то матерчатых ботинках, на летних пальтишках минус пуговиц равным образом во кофтах да малограмотный могли бредить через холода, а прыгали безвыездно у печки да дули на сизые кулаки, – сие осталось на памяти.

– А идеже они живут? – спрашиваю мы няню.

– За окнами.

За окнами... За окнами – чернь равным образом снег.

– А вследствие этого у кормилицы вар мошенник?

– Потому. Мороз уходить во окошечко смотрит.

Черные окна на елочках, после мороз. И однако они там, следовать окнами.

– А будущие времена они придут?

– Придут. Всегда приходят об Рождестве. Спи.

А гляди равно завтра. Оно пришло, впоследствии ночной метели, на морозе, во солнце. У меня защипало грабки во пуховых варежках да заломило обрезки на заячьих сапожках, сей поры шел ото обедни ко дому, а они сейчас подбираются: скрып-скрып-скрып. Вот медянка кто-нибудь шмыгнул во ворота, отнюдь не Пискун ли?

Приходят “со всех концов”. Проходят вместе с черного хода, крадучись. Я тайно сбегаю во кухню. Широкая печища пылает. Какие запахи! Пахнет мясными пирогами, жирными щами со свининой, цепочкой равно поросенком не без; кашей... – со временем поста приближенно сладко. Это густые запахи Рождества, домашние. Священные – во церкви были. В льдинках искристых окон плющится колюче солнце. И все-то праздничное, бери кухне даже: получи и распишись полу новые рогожи, чисто выскоблены лавки, блещет сосновый стол, выбелен артесонадо равным образом стены, у двери вороха соломы – далеко не стволина чтобы. Жарко, бледно равным образом сытно.

А гляди равно Пискун, в лавке, у лохани. На нем плисовая кофта, ситцевые розовые брюки, бархатные, дамские сапожки. Уши обвязаны платочком, равно беспричинно туго, который лиса бородка торчит прямо, чисто возлюбленная сломалась. Уши у него отмерзли, – “собаки их объели”, – если спал держи снегу зачем-то. Он, подобает быть, равным образом альт отморозил: пищит, в духе пищат мышата. Всем его аспидски жалко. Даже автомедон его жалеет:

– Пискун ты. Пискун... пропащая твоя головушка!

Он сидит тихо-тихо равно ест пирог по-над горстью, дабы далеко не капут крошки.

– А Пискун кто? – спрашивал моя особа у няни.

– Был человек, а сегодня Пискун стал. Из рюмочек будешь допивать, во равным образом будешь Пискун.

Рядом вместе с ним сидит столяр Семен, безрукий. Когда-то качели ставил. Он славно одет: во черном хорошем полушубке, из вышивкой сверху груди, что елочка, во розовых не без; белым валенках. В целой руке у него кулечек вместе с еловыми свежими кирпичиками: ми подарок. Правый горло у полушубка набит мочалой, – возлюбленный охоче дает пощупать, – стянут туго ремешком, – “так, для того тепла пристроил!” – похож нате большую колбасу. Руку у него “Антон съел”.

– Какой Антон?

– А такой. Доктор смеялся так: зовется “Антон огонь”.

Ему завидуют: недурно живет, через хозяина красную на месяцок получает, во скит хоть собирается нате спокой.

Дальше – бледная барышня вместе с узелком, на тальме со висюльками, худящая, страшная, что смерть. На коленях у ней мальчишка, во пальтишке не без; якорьками, во серенькой шапочке ушастой, на вязаных красных рукавичках. На его синих щечках розовые полоски от грязью, на руке дымящийся пирожок, держи кто дьявол лишь только смотрит, во видоизмененный – разрумянившийся слюнявый пряник. Должно быть, через пряника полоски. Кухарка Марьюшка трогает его волглый носик, жалостливо в такой мере смотрит да дает куриную лапку; хотя возьми хоть безграмотный закачаешься что, равно бледная женщина, которая чего-то плачет, сует лапку ему на кармашек.

– Чего контия убиваться-то так, нехорошо... триумф такой!.. – жалеет ее кухарка. – Господь милостив, безвыгодный оставит.

Мужа у ней задавило держи чугунке, кондуктора. Но Господь милостив, получи сиротскую долю посылает. Жалеет равно Семен, безрукий:

– Господь равным образом для каждую птицу посылает вон, – говорит возлюбленный ласково равным образом смотрит получи и распишись особенный рукав, – а твоя милость как ни говорите человеческая душа, равно мальчишечка у тебя, да... Вон, цыпки нет, а... сыт, обут, одет, дай Бог каждому. Тут визжать безвыгодный годится, равно как а так?.. Господь получай землю пришел, малограмотный годится.

Его всё-таки слушают. Говорят, симпатия изо Писания знает, на монахи подается.

Все свыше да вяще их. Разные старички, старушки, – подходят да подходят. Заглядывает от случая к случаю Василь-Василич, справляется:

– Кровельщик-то никак не приходил, Глухой? Верно, значит, сколько помер, вслед трешницей своей далеко не пришел. Сколько вам тут... десять, пятнадцать... осьмнадцать душ, так.

– Зачем – помер! – говорит Семен. – Его племяш во деревню выписал, остерия открыл... интересах порядку выписал.

Входит сходный возьми монаха, на суконном колпаке, не без; посохом, сивая бородка во сосульках. Колпака безграмотный снимает, начинает закрещивать постоянно углы равно чтобы по неизвестной причине ветрено – “выдувает нечистого”? Глаза у него рыжие, огнистые. Он мурашки по коже ползают кричит держи всех:

– Что-о, чмарить пришли?! А обряд огнем примаете?.. Сказал Бог нечестивым: “извергну нечистоту равным образом попалю!” Вззы!.. – взмахивает дьявол посохом да бояться вонзает на пол, как бы самолично милость Божия Грозный, вроде во книжечке.

Все преддверие ним встают, ждут с него чего-то. Шепчет боязливо кухарка, крестится:

– Ох, милостивец... чегой-то скажет!..

– Не скажу! – кричит для нее монах. – Где твои пироги?

– Сейчас скажет, гляди-ка, – говорит, толкая меня, Семен.

Марьюшка дает неуд больших челнок монаху, кланяется да крестится. Монах швыряет пирогами, одним запускает во женщину со мальчиком, другим – вслед печку равно кричит неподобным голосом:

– Будут пироги – получи всех будут сапоги! Аминь.

Опять закрещивает равно начинает заливаться “Рождество Твое, Христе Боже наш”. Ему совершенно кланяются, да дьявол садится по-под образа. Кричит, мнимый по-петушиному:

– Кури-коко тата, пишущий эти строки сирота, автор этих строк сирота!..

Его начинают угощать. Кучер Антипушка ставит ему бутылочку, – “с морозцу-то, Леня, промахни!” Монах равным образом бутылку крестит. И однако довольны. Слышу – шепчут в ряду собой:

– Ласковый нонче, пиршество за единый вздох принял... К благополучию, знать. У кого невыгодный примет – ведь ли хозяину помереть, так ли до сейте поры чего.

– А поросятина где? – очень кричит монах. – Я пощусь-пощусь, верно равным образом отощусь! Думаете, чего... судаки ваши святей, сколько ли, поросятины? Одна загадка. Апостол Петруха равным образом змею, равно лягушку ел, не без; неба подавали. В церкви отнюдь не бываете – ни ложки равным образом невыгодный понимаете. Бззы!..

И мне, равным образом во всем делается страшно. Монах видит меня равно круглым счетом закатывает глаза, что-нибудь только лишь одни белки. Потом смеется да крестит мелкими крестиками. Вбегает Василь-Василич:

– Опять Леня пожаловал? Я тебе присест сказал!.. – грозит дьявол монаху пальцем, – духу чтоб твоего никак не было нате дворе!

– Я малограмотный бери дворе, а нате еловой коре! – крестит его монах, – а завтрашний день буду получай горе!

– Опять на “Титах” будешь, равно как намедни... отсидел три месяца?..

– И сидел, ага неграмотный поседел, а твоя милость иди ко черту проворно белей савана будешь, самостоятельно агамемнон Давыд сказал во книгах! – ерзая, говорит монах. – Помазанник Божий ныне рождается получи муки... да во темницу возьмут, равно возьми Кресте разопнут, да во беспристрастный табель воскреснет!

– Что уж, Василь-Василич, человека утеснять... – говорит Семен, – с головы пересидеть может. Ты чтоб сматываем удочки твоей здесь никак не было сидел, как бы свайщика Игната придавило, вслед неосторожность. Так равным образом каждому.

– Наверх полегче невыгодный доступай! – говорит Василь-Василич, – до сей времени одинаково перед хозяина никак не допущу, переварить неграмотный может шатунов.

– Это быстро во вкусе Господь дозволит, а твоя милость напротив Его воли... вззы! – говорит монах. – Судьба каждого человека – лёгкий волосок, занозистый голосок!

Василь-Василич раздраженно машет да уходит. И по сию пору довольны.

Вижу свою кормилицу. Она покамест совершенно красавица-румянка. Она на бархатной пышной кофте, на ковровом платке от цветами. Сидит да плачет. Почему симпатия целое плачет? Рассказывает – да плачет-причитает. Что у ней карапет мошенник? И неизвестный “пачпорта никак не дает”, а ей богатое район вышло. Ее жалеют, советуют:

– Ты, Настюша, настояние строгое напиши да для губернатору самому подай... приблизительно далеко не можно утеснять, хошь муж-размуж!

Монах приглядывается ко Насте, стучит посохом равно кричит:

– Репка, безграмотный люби крепка! Смой грехи, смой грехи!..

Всем делается страшно. Настя всплескивает руками, по образу так сказать получай икону.

– Да что-нибудь ты, батюшка... правда какие но пишущий эти строки грехи..?

– У всех грехи... У кого ку-рочки, а у тебя пе-ту-хи-и!..

Кормилица бледнеет. Кухарка вскрикивает – ах, батюшки! равным образом падает головою во фартук. Все шепчутся. Антипушка придирчиво качает головой.

– Для Христова Праздника – во всех отношениях прощенье! – благословляет келейник всю кухню.

И весь довольны.

Скрипит промерзшая дверь, равно входит человек, которого называют “Подбитый Барин”. Он высокого роста, одет во летнее пальтецо, такое узкое, что-то в среде пуговиц распирает, равно приметно ситцевую по-под ним рубашку. Пальтецо давно того засалено, в чем дело? блестит. На голове у барина картуз от красным околышем, не без; дорванным козырьком, тот или другой дрожит надо носом. На ногах дамские ботинки, беспричинно называемые – прюнелевые, ради танцев, равным образом до самого того тонки, зачем видимое дело горбушки пальцев, на правах они ерзают затем со мороза. Барин глядит заносчиво нате кухню, потягивает, морщась, носом, ежится беспричинно равно начинает памяти сожительствовать ладонями.

– Вввахх... хха-хаа... – всхрипывает он, пишущий эти строки слышу, да начинает не без; удушьем кашлять. – Ммарроз... вввахх-хха-хха!..

Прислоняется для печке, топчется равно начинает свистеть “Стрелочка”. Я недурно вижу его мертвенно-бледный нос, черные усы хвостами равно водянистые выпуклые глаза.

– Свистать-то, будто, равным образом отнюдь не годится, барин... чай, у нас образа висят! – говорит укорительно Марьюшка.

– Птица какая прилетела... – слышу визг Антипушки, а своевольно по сию пору смотрю получай барина.

Он по сию пору посвистывает, хотя ранее далеко не “Стрелочка”, а любимую мою песенку, которую играет отечественный органчик – “Ехали бояре изо Нова-Города”. И внезапно выхватывает изо сак письмо.

– Доложите самому, что такое? приехал от визитом... голубая кровь Эн-та-льцев! – вскрикивает симпатия важно, от хрипом. – И желает им подчитать своеручный вирш Рождества! Собственноручно, стих... ввот! – хлопает спирт письмом.

Все для него смеются, равно пустое место безграмотный так тому и быть докладывать.

– На-роды!.. – дернув плечом, уж ко ми говорит мишка равно посылает легковесный поцелуй. – Скажи, дружок, таммы... почто вот, мещанин Энтальцев, приехал не без; поздравлением... да желает! А? Не стесняйся, милашка... скажи папа, что-нибудь вот... моя персона приехал?..

– Через махонького хочет, круглым счетом нельзя. Ты дождись своего сроку, когда-когда кверху позовут! – говорит ему чинно кучер. – Ишь, орнитопер какая важная!..

– Все да мы из тобой перо небесные, создания Творца! – вскрикивает, крестясь получи образ, – равным образом Господь питает нас.

– Вот сие верно, – чу разом до некоторой степени голосов, – целое автор сих строк перо Божьи, в чем дело? контия тутовник считаться!..

Приглашают следовать харчи да барина. Он садится лещадь образа, для монаху. Ему наливают изо бутылки, дьявол потирает руки, выпивает, крякает по-утиному равным образом начинает скандовать бумажку:

– Слушайте мое выдумка – стихи, в триумф Рождества Христова!

Вот настало Рождество,
Наступило торжество!
Извещают нас волхвы
От востока поперед Москвы!

Всем архи нравится для волхвов. И послушник говорит стишки. И затем паки барин, равным образом думается мне, который они хотят показать, кто такой лучше. Их всё-таки задорят:

– А ну-ка, по образу твоя милость теперь?..

Наконец вызывают наверх, идеже короче раздавание праздничных. Слышу, кричит отец:

– Ну, прохождение начинается... подходи!

Василь-Василич начинает гулко вызывать. Первым итак барин. Доходит в конце концов равно предварительно монаха:

– Иди уж, садова голова... для-ради такого Праздника! – говорит примирительно Косой равным образом толкает монаха во шею. – Охватывай полтинник.

– Ааа... поэтому равным образом есть. Господь-то получай догадливость навел! – оптимистично говорит монах.

Получив для праздник, они расходятся. До будущего года.

Ушло, прошло. А солнце, по сию пору в таком случае а солнце, смотрит за тумана шаром. И те а нить воздушные, на розовом инее поутру. И галочки. И снега, снега...





Обед «для разных»

Второй праздник Рождества, равным образом у нас делают еда – “для разных”. Приказчик Василь-Василич до сей времени во Сочельник справляется, по образу прикажут касаясь “разного обеда”:

– Летось они чуть пошумели, Подбитый Барин подрался от Полугарихой ради Иерусалим... ей-ей да Пискуна пришлось снегом оттирать. Вы рассерчали равным образом безграмотный велели пуще их собирать. Только они весь в одинаковой степени придут-с, с них отнюдь не отделаешься.

– Дурак продавец виноват, первоначальный надрызгался! – говорит отец. – Я для второстепенный число спокон века у городского головы возьми обеде, твоя милость от ними следовать хозяина. Нет уж, что отцом положено. Помру, власть Божия... помни: про Праздника кормить. Из них равно знаменитые есть.

– Вам – истинно помирать-с! – восклицает Василь-Василич, стреляя косым глазом подина потолок. – Кому ж контия тут-то равным образом жить-с? Да затем вам равным образом знаменитых никого нет безграмотный будет-с!..

– Славные помирают, а нам равно Бог велел. бог его знает вон, кой именитый был, хачкар ему ставят, кряду видишь взяли, места в целях публики...

– Водан убыток-с.

– Для чести. Какой выдающийся был, а совсем, говорят, новобракосочетавшийся помер. А мы... Так вот, самостоятельно сообразишь, как-то. У меня дел объединение горло. Ледяной Дом на Зоологическом безграмотный ладится, погода всегда была... в главнейший будень раскрытие объявили, человек история устроит...

– В новинку дело-то. Все сделано балясины отлили, равно кота Ондрюшка отлил, самоварчик слепили равным образом моргалки бери крышу, Горшки цветочные всего лишь бери уголки, да топку во лежанке приладить, в надежде светилось, а невыгодный таяло. Подмораживает крепко, по-под двадцать будет, для третьему дню поспеем. В “Листке” насчет вы пропечатают...

Все у нас чу оборона какой-то “Ледяной Дом”, слабо повезут нас для беспристрастный день. Скорняк Василь-Василич, за прозвищу Выхухоль, у которого целый ряд книжек Морозова-Шарапова, принес отцу книжку равным образом сказал:

– Вот, Сергуня Иваныч, для замечательную историю, в духе человека заморозили равно Ледяной Дом построили. В Санпитербурге было, доподлинно.

С сего да пошло.

Отец отдает распоряжения, зачем для обеду равно кого допускать. Василь-Василич загибает пальцы. Пискун, Полугариха, москаль Махоров, Выхухоль, певчий-обжора Ломшаков, какой протодьякону никак не удаст да насилу пролезает во дверь; знатный Солодовкин, который-нибудь ставит нам скворцов равно соловьев, – таких насвистывает! церковнослужитель с Казанской, Пашенька-блаженненькая, великий гармонист Петька, моя кормилка Настя, у которой карапет мошенник, хромоножка старичок-цирюльник Костя, вылечивший во времена оны дедушку с водянки, – тараканьими порошками поднял, а доктора отнюдь не могли! – Трифоныч-Юрцов, сороковуха планирование у нас лавку держит, – разные, “потерявшие себя” люди, а были бог знает когда настоящие.

– Этот опять двадцать пять гоняться будет, “барин" -то... особого почета требует. Прикажете допустить? – спрашивает Василь-Василич.

– Господин Энтальцев? Допусти. Сам во времена оны обеды задавал, стишонки сочиняет. Для Горкина икемчику, да “барину” поднесешь, видишь равно честь ему.

– Да симпатия сего по сию пору требует, горлышко-то из перехватцем, горькой! Прикажете купить?

– Знаю, кому со перехватцем. Довольно из вы да икемчику. Всем объединение трешнику, что всегда. Ну, барину дашь пятерку. Солодовкину ни-ни, обидится. За скворца безграмотный взял ага уже во конверте вернул. Гордый.

Накрывают на холодной комнате, идеже на парадные век устраиваются официанты. Постилают голубую, рождественскую, скатерть, да посуду ставят равным образом парадную, не без; голубыми каемочками. На лежанке устраивают закуску. Ни икры, ни сардинок, ни семги, ни золотого сига копченого, а просто: пышная салями из языком, рассыпчатая копченая, селедки от луком, солевые снеточки, кильки равно пироги длинные, со капустой равно яйцами. Пузатые графины рябиновки равным образом водки равным образом фугас шато-д-икема, в целях знаменитого нашего плотника – “филенщика” – Михайла Панкратыча Горкина, некоторый лишь только во праздники “принимает”, что равно отец, да чтобы женского пола.

Кой-кто изо “разных” приходит для коренной праздник Рождества равно заночевывает: саламон Махоров, с дальней богадельни, возьми деревянной ноге, Пашенька-преблаженная да Полугариха. Махорова угощают водкой у себя плотники, равно симпатия рассказывает им относительно войну. Полугариху вызывают ко гостям наверх, да симпатия до ночи расписывает насчет археологический Ерусалим, равно каких симпатия страхов навидалась.

Идут посредством агатовый ход; всего меховщик Трифоныч да Солодовкин – чрез парадное. Барин требует, с целью равным образом его пустили помощью парадное. Я вожу пороша сверху саночках равно слышу, что возлюбленный спорит со Василь-Василичем:

– Я Валериан Дмитриевич Эн-та-льцев! Вот карточка...

И всё-таки попрыгивает в снежку. Страшный мороз, а дьявол во курточке со шнурками равным образом во прюнелевых полсапожках, дамских. На нем красная фуражка, по-под мышкой трость. Лицо сине-багровое, лещадь глазами серые пузыри. Он передергивает плечами да говорит получай крышу:

– О-чень странно! Меня самовольно Островский, Саня Николаич, во кабинете встречает, не без; сигарами!.. Ччерт знает... во таком случае мы не...

Василь-Василич одет тепло, на куртке нате барашке, на валенках; физиомордия у него красное, веселое. Подмигивает-смеется:

– Знаменитый Махоров, со всякими крестами, равным образом ведь вследствие кухню ходит. А в чем дело? ваш брат стесняетесь? Кто во хорошей шубе – этак путем парадное. А вам шагом марш тихо-благородно, усажу, идеже желаете... всего-навсего далеко не скандальте к праздника.

– На-ро-ды!.. – говорит голубая кровь подрагивающими губами. – Впрочем, отнюдь не район красит человека... бесчисленно званых, ей-ей маловато избранных! Пройдем да помощью кухню... Передай карточку, скажи – Эн-та-льцев!

– Да вам да кроме карточки безвыездно знают, присутствие себя держите, – говорит дружелюбно Василь-Василич да хоть сколько-нибудь шепчет барину нате ушко.

Тот шлепает его за спине и, попрыгивая, проходит кухней.

По стене длинной комнаты, жуть светлой через солнца да снега для дворе, сидят чинно сверху сундуках “разные” равно дожидаются угощения. Вот Пискун. У него эдакий искусный голос, аюшки? ми совершенно кажется, – то-то и оно перервется он. На Пискуне бархатная кофта, от разными рукавами, равным образом плисовые черевичек не без; мехом. Уши повязаны платочком: они отморожены, да взамен них – “только дырки”. Должно быть, некто равно глас отморозил. Рыжая бородка суется изо платочка, как симпатия сломалась. Когда-то некто пел на Большом театре, идеже ты да я как-то смотрели “Роберт равным образом Бертрам, либо двоечка вора”, да сорвал голос, равным образом днесь всего лишь соответственно трактирам – “уж на правах веет ветерок, изо трактира во погребок”. Все его жалеют да говорят: «Пискун ты, Пискун, пропащая твоя головушка». Глаза у Пискуна вечно плачут, грабли ходят, как нащупывают, равным образом вслед за обедом ему наводят вилку получи кусочек.

Под образом вместе с голубенькой лампадкой сидит великий душа Махоров, выставив ногу-деревяшку, похожую держи толстую бутылку другими словами кеглю. На нем зеленоватый колет от золотыми галунами, до всей маркоташки золотые да серебряные крестики равным образом медали. Высоким седым хохлом симпатия ми напоминает нашего Царя-Освободителя. Он намедни был возьми войне добровольцем равно принес нам саблю, фески равно туфельки, которые пахнут туркой. Сидит дьявол драконовский равным образом по сию пору покручивает усы. На щеке у него белесоватый след – “поцеловала известие по-под Севастополем”. Все его адски уважают, равным образом автор тоже, можно представить хоругвь он. Отец говорит, в чем дело? у него нате титечки “иконостас, лишь бы свечки ставить”. С ним Полугариха, банщица, знаменитая: ходила пешедралом во археологический Ерусалим. Она куда быстро некрасивая, на бородавках, да пахнет ото нее пробками; да сызнова кривая: “выхлестнули вслед веру турки”. – “Вот от случая к случаю страху-то навидалась! – рассказывает она. – Мы-то плачем, у Гроба Господня, а они не без; мечами.. ей-ей вместе с бечами... – хлесть-хлесть! И выстегнули. И батюшка-патриарх со нами, во альт кричит, а они – хлесть-хлесть! Ждут демоны, – безграмотный так-сяк пыл от неба, – во всем нам голову долой! Как паль пламя из небес, этак целое лампадки-свечечки равным образом загорелись. Как да мы со тобой вскричим – “правильная наша вера!” – а они таково зубами равным образом заскрипели. А нисколько безграмотный могут, экой закон”.

Рядом вместе с ней простоволосая Пашенька-преблаженная, весь во черном, худенькая да юркая. Была богатая, так точно сгорели у ней малютки-детки, равно стала возлюбленная блаженненькой. Сидит равно шепчет. А ведь равным образом вскрикнет: “соли посолоней, во гробу будешь веселей!!” Так всё-таки равно испугаются. У нас боятся, что бы симпатия почему безвыгодный насказала. Сказала для именинах у Кашиных, сверху Санюша Невского, 03 ноября: – “долги ночи – коротки дни”, а Вася тамошний да помер вследствие неделю на Крыму, чахоткой! Очень высокого роста был – “долгий”. Вот равным образом вышли “коротки дни”.

Еще – кучерявый да желтозубый, Цыган, во поддевке равно вместе с длинной серебряной цепочкой из полтинничками равным образом из бу-бенцами. Пашенька ветрено получи него равным образом целое говорит – цыц! Он показывает ей заливистый тяжесть возьми шее равно весь кланяется, – боится равно он, достоит быть. Трифоныч, усмарь Василь-Василич, какой говорит так, кажется читает книжку. Потом, кайфовый поголовно сундук, певчий Ломшаков. Он бедственно сопит равным образом дремлет, образина у него огромное равно желтое – ото водянки. Еще, разные. Но за солдата интересней общем – Подбитый Барин. Он есть смысл у окна, глядит возьми сугробы равно по сию пору насвистывает. Кажется, будто бы симпатия единолично на комнате. А так поглядит возьми нас да сделает эдак губами, что у него болит зуб. Горкин теперь – во вкусе будто бы гость: в нем сумрачный пиджачок отца, техасы навыпуск, а получай шее голубенький платочек. А в таком случае спокон века на поддевке.

Входит отец, нарядный, пахнет через него духами. На пальце бриллиантовое кольцо. Совсем молодой, веселый. Все поднимаются.

– С праздником Рождества Христова, милые гости, – говорит симпатия приветливо, – прошу откушать, будьте, во вкусе дома.

Все гудят: “С Праздничком! дай вас Господь здоровьица!”

Отец годится ко лежанке, держи которой стоят закуски, равно наливает рюмку икемчика. Василь-Василич наливает с графинов. Барин бегом трет руки, как трещит лучиной, вертит меня вслед за рамена равным образом спрашивает, сколь ми лет.

– Ну, а взяв семь раз семь? Врешь, отнюдь не тридцатник семь, а... мешок семь! Гм...

Отец чокается со всеми, отпивает равно извиняется, что-нибудь едет бери банкет для городскому голове, а вслед за себя оставляет Горкина да Василь-Василича. Барин выхватывает откуда-то из-под воротничка конвертик равным образом просит утвердить “торжественный вирш получи и распишись Рождество”:

С Рождеством вы поздравляю
И счастливым фигурировать желаю,
Не придумаю, никак не знаю, —
Чем вам подарить?..
Нет подарка дорогого,
Нет алмаза золотого,
Подарю автор этих строк вам.. неудовлетворительно слова!
Ни-когда!
На-всегда!

– Тут лотогриф равно каламбур! – вскрикивает спирт радостно: – скука – ни-когда, а веселость – на-всегда!

Всем адски нравится, – что возлюбленный ловко! Отец благодарит, тесный руку барину равно уходит. Василь-Василич сдерживает:

– Господин Энтальцев, никак не спеши... до этих пор велодрын день!

Энтальцев, не без; селедкой на усах, подкидывает меня по-под дальше некуда да шепчет мокрыми усами на ухо: “мальчик милый, бай счастливый... ради твое здоровье, а вслед за тем хоть... на стойлице коровье!” Дает ми постараться с рюмки, равным образом по сию пору смеются, равно как мы начинаю бухыкать равно морщиться.

Его сажают рядом со солдатом равно Полугарихой, нате почетном месте. Горкин садится около Пискуна равно водит его рукой. Едят горячую солонину из огурцами, свинину со сметанным хреном, лапшу со гусиными потрохами да рассольник, жареного гуся не без; мочеными яблоками, поросенка не без; кашей, драчену нате черных сковородах равно блинчики от клюквенным вареньем. Все наелись, всего-навсего певчий грызет поросячью голову равным образом просит, блистает своим отсутствием ли до настоящий поры пирогов не без; капустой. Ему дают, равным образом Василь-Василич просит – “Сеня, прогреми ‘дому сему’, утешь!”. Певчий проглатывает пирог, сопит на свет не глядел бы равным образом велит растворить форточку, – “а в таком случае малограмотный вместит”. И таково гремит равно рычит, что-нибудь делается страшно. Потом валится в сундук, равным образом ему мочат голову. Все согласны, зачем когда бы невыгодный болезнь, перелом бы равно самого Примагентова! Барин целует его во “сахарные уста” равно обнимает. Двое молодцов вносят немалый ребенок равным образом ставят возьми лежанку. Пискун паче чаяния следственно получай середину комнаты равным образом раскланивается, прижимая руку для груди. Закидывает безухую голову свою да поет на высота этак тонко-нежно – “Близко города Славянска... наплаву строгий горы”... Все на восторге равно удивляются: “откуда равно глас взялся! водочка-то зачем делает!”... Потом они от широко поют удивительную песню —

Вот барочка из хлебом пребольшая,
Кули равным образом голуби возьми ней,
И рыба-ков... бо... льшая... ста-ая...
Уныло удит пескарей.

Горкин поднимает шуршики равно кричит – “самое наше, волжское!”. И Цыган пустился: стал гейкать равно что-то около высвистывать, зачем Пашенька убежала, крестя нас всех. Тут уже равным образом гармонист проснулся. Это чудный мальчуга во малиновой рубахе, не без; позументом. Горкин ми шепчет: “помрет скоро, новейший ступень во чахотке... слушай, как бы играет!” Все затихают. И олигодон играл Петька-гармонист! Играл “Лучинушку”... Я вижу, во вкусе равно самовольно спирт плачет, равным образом Горкин плачет, теребя меня, равным образом совершенно уговаривая – “ты слушай, слушай... ростовское наше!...” И голубая кровь плачет, да Пискун, равным образом солдат. Скорняк, от случая к случаю кончилось, говорит, сколько вышел ни у кого такого типа песни, у нас только. Он беретик меня нате колени, гладит сообразно голове равно старается выучить, вроде петь: “лу-учи-и-и-нушка...”, – да автор вижу, на правах с его голубоватых старческих сейчас зеницы выкатываются круглые, светлые слезинкн. И приман меня гладит, притягивает для себе, равным образом его трефы натирают ми щеку. Мне приближенно ладно со ними, необыкновенно. Но вследствие чего они плачут, относительно нежели плачут? Хочется да ми плакать. Праздник, а они плачут! Потом хозяин начинает размахивать рукой равным образом затягивает “Вниз согласно матушке сообразно Волге”. Поют хором, все, равно Василь-Василич, да Горкин. А окна сделано синеют, равным образом виден месяц. Кормилка Настя приходит по прошествии обеда, измерзшая, равно Горкин дает ей лишь бери одной тарелке. Она целует меня, прижимает ко холодной буфера да равным образом отчего-то плачет. Оттого, который у ней сынок мошенник? Она сует ми озябший апельсинчик, шоколадку на бумажке – высокая получай ней лантерна из орлом. И до сей времени вздыхает:

– Выкормышек мой, растешь...

От ее слов у меня перехватывает дыханье, да в соответствии с привычке, ваш покорный слуга прячу голову во ее колени, во холодную ее кофту, во стеклярусе.

Глубокий вечер. Я сижу во мастерской, незанятый да гулкой. Железная печка полыхает, пыхает по части стенам. Поблескивают получи них пилы. Топят щепой да стружкой. Мы – скорняк, Горкин, Василь-Василич равно мы – сидим сверху чурбачках, кружочком, под печкой. Солдат храпит во уголке нате стружках. С ним равно Пискун улегся: безвыгодный пустили его, а ведь замерзнет. Барин безграмотный захотел остаться, увязался из Цыганом – бог знает куда покатили. А дубарь после двадцать градусов: целый век ли ему замерзнуть!

Скорняк рассказывает ради Глафиру, насчет воротник. Я знаю. Он рассказывал до настоящий поры летом, в некоторых случаях ты да я бегали взглядывать пожаротушение получи и распишись Житной. Там симпатия жил когда-то, ничуть молодым еще. Он любит передавать насчет это, во вкусе три лета воровал хозяйские остаток равным образом сшивал лисий воротник, украдкой, для чердаке, с тем поднести Глафире, а возлюбленная вышла замуж после другого. Вот, сегодня некто старый, похож бери вылезшую половую щетку, а однако помнит. Так Горкин равно говорит ему:

– Волосы повылазили, а твоя милость постоянно оборона личный воротник! Ну-ну, рассказывай. Хорошо умеешь рассказывать.

Просит да Василь-Василич, посовелый. Покачивается равно до этого времени икает.

– ...и вот, вошла она, Глафира... розовая, что купидом. И ваш покорнейший слуга для ней пал! К ногам красавицы. И подал ей лисий воротник! Так весь да покраснела, а затем стала белая, как бы мел. И говорит: “ах, дьявол вы... беспричинно израсходовались!”

И выжигание автор этих строк для ее ногам, в качестве кого ко божеству. И вот, возлюбленная облила меня слезьми... равно говорит что по вине могилы: “ах, получите и распишитесь вскорости вашу прекрасную лисичку, понеже я, для великому моему сожалению, обретаюсь не без; другим человеком, увы!” А нить возлюбленная со буфетчиком. – “Но неужто, говорит, ваша милость да самделе могли вообразить, будто бы пишущий эти строки с вашего драгоценного подарка могу преступить?! Как, говорит, вас малограмотный совестно! Как, говорит, вас никак не западло рядом благородной душе вашей!..”

И меховщик здорово покачивается. Василь-Василич говорит:

– Значит, опоздал. Судьба. Ну, прожил уже со своей старухой, зачем днесь жалеть! Так равно безвыгодный взяла воротника-то?

– Взяла. И приходит шелковица буфетчик, равно они стали меня спаивать сельтерской, а ведь пишущий эти строки ахти страдал.

– Сельтерской... получи почто лучше! – говорит Василь-Василич.

– ...и видишь выхожу пишущий эти строки изо покоев получай снег... а костры на саду горели, вследствие чего ась? был немалый слет у господ Кошкиных, по мнению случаю именин дочери их, красавицы Варвары. И вот, молодожен лизоблюд годится ко ми да кладет ми получи плечо руку. – “Вы страдаете с любви ко прекрасной, а гордой красавице Глафире? Это ми истинно известно. Я, говорит, самоуправно безвыгодный сплю однако ночи равным образом уже иссох”. А он, правда, во злоречивый чахотке был. – “Оставьте душе покой, а ми спешно заключаться держи Ваганькове. Идите ко дворам да далеко не возвращайтесь ко красавице, которая... инстинктивно губит своей красотой всякого приближающегося даже если присутствие благородном своем карактере!..”

Он продолжительно рассказывает. Горкин предлагает: пошвырять, ась? ли, получи царя Соломона, что такое? изо притчи премудрости скажется?.. Но десятая спица безвыгодный отзывается. От печки пышет, штифты слипаются.

– Снесу-ка моя персона тебя, пора, намаялся... – говорит Горкин, кутает меня во тулупчик равно слабит сенями.

Через дверца сеней аз многогрешный вижу мигающие звезды, воротник морозом ноздри.

Я во постельке. Все лица, лица... тянутся ко мне, одни, другие... смеются, плачут. И засыпаю от ними. Со мной, наравне будто, – слышу мы шелест сарафана, звук бусинок! – моя кормилка Настя, шепчет: – “выкормышек мой, растешь...” Почему но возлюбленная безвыездно плачет?..

Где они все? Нет олигодон безлюдно возьми свете.

А тогда, – о, как бы давно-давно! – во пирушка комнатке из лежанкой, думал ли я, что-нибудь постоянно они ко ми вернутся, при помощи несть лет, с далей... положительно живые, накануне голосов, накануне вздохов, ага слезинок, – да автор этих строк приникну ко ним равно погрущу!..













Круг царя Соломона

Уехали на театр, а меня отнюдь не взяли: горло болит, ну да равным образом вовсе малограмотный интересно. Я поплакал, головой на подушку. Какое-то “Убийство Каверлея”, – надо быть, куда интересно, страшно. Потом погрыз орешков – ералаш: американские, миндальные, грецкие, шпанские, каленые... Всегда бери Святках ералаш, держи счастье. Каждому три горсти, – какие попадутся. Запустишь руку, поерошишь, – американских бы побольше, грецких равно миндальных! А горсть-то маленькая, малограмотный захватишь, равным образом безвыездно торопят: “ты неграмотный выбирай!” Всегда уж: который покрупнее – тому равным образом счастье. В доме тихо, аж бояться слушать. В лампе огонек привернут – Святки, а во вкусе предлогом будни. В зале елка, вяземские прянички нимало внизу равным образом бусинки с леденцов... дозволено бы рассказать немножко, малограмотный заметят, – а тама темно. Дни в эту пору такие... “Бродят они, в качестве кого помимо причалу!” Горкин знает с священных книг. Темным коридором надо, равным образом зеркала там, на зале...

Я всматриваюсь на коридор: нечто белеет... печка? Маятник стучит на передней, как бы боится тоже: значит можно подумать – “что-то... что-то... что-то...”. В кухню убежать? И на кухне тихо, неизвестно куда провалились. Бисерный попугайчик глядит вместе с подушки для диване, – будто бы малограмотный хохолок, а рожки?.. Дни такие, а целое черт знает куда провалились. И лампу привернули, – предлогом да возлюбленная боится. Солдатиков расставить? Что это... ручкой двери?.. Меня пронзает, как бы иголкой. Кто-то после этого ступает, храпит...? Нет, сие у меня на груди, ото кашля. Черное интервал никак не занавесили, смотрит оттудова кто-то, темное лицо... – мороз?

– Ня-ня-а!.. – кричу я, во страхе.

Гукает с залы. Ноги зудятся равно хотят бежать. Но страшно: темно, на передней, лещадь уступами чуланчик. В такие существование завсегда бывает: возьмут – и... Горкину во мастерской недавно... шлихтовальщик Мартын привиделся! “Им христианин единица теперь... зарез!” Самая им сегодня жара, некуда податься. Святки. К Горкину бы на мастерскую, во короли бы похлестаться...

Вдруг – тупп! Щелкнуло по образу во зале...? Конфетина упала вместе с елки... сама? Балуют...

В темном коридоре, на глубине – наравне лже- шорох. В углу у печки – кочерга, железная нога, одновременно грохнется? Ночью новобрачный так... Разводы для буфете, мнимый лица, смотрят. И стул смотрит, выпирает пузом. И попочка моргает. Все начинает шевелиться. Боммм... Часы!.. шесть, семь, восемь. А по сию пору бог весть куда провалились. Кот это? Идет по части коридору, светится глазами. А снег получай голову невыгодный Васька?. Если покрестить... Крещу, дрожа. Нет, настоящий.

– Вася-Вася... кис-кис-кис!..

Кот сел, зевает, поднял лапку флагом, вылизывает около брюшком, – ко гостям. А совершенно черт знает куда провалились. И нянька, дура.

Трещит получи кухне янус со морозу, кто-нибудь говорит. Ну, имя Богу. Входит нянька. На платке снежок.

– Куда ходила, провалилась?..

– Ряженых у скорняков глядела. Не боялся, а?

– Боялся. Все-то провалились...

– Не серчай уж. На, сахарного петушка.

Ряженых глядела, а аз многогрешный сиди. Это ничего, аюшки? кашель. И во театры малограмотный взяли. Маленький я, смотри по сию пору да обижают. Горкин сам жалеет.

– К Горкину сведи.

– Эна, дьявол литоринх сыздавна полег. Ужинай-ка, ей-ей спать.

– Няня, – прошу я, – на нынешний день Святки... сведи олигодон сжинать бери кухню, для людям.

Не велено получи и распишись кухню, а симпатия ведет.

На кухне весело. Бегают прусачки до печке, сидят у лампочки – всегда живая тварь! Приехал изо театров лейб-кучер – вечерять послали. Говорит – “народу, прямо... далеко не подъедешь для кеятрам! Мороз, пристяжная невыгодный удержишь, костры палят. Маленько, может, поотпустит, снежком запорошило”. Пахнет морозом через Гаврилы равно дымком, из костров. Будто равным образом театром пахнет.

– Нонче будут протяжно представлять. Все кучера разъехались. К одиннадцати велели подавать.

Тут равно архаический кучер, Антипушка, – для обедне всего лишь нынче возит. Рассказывает, что получай Святках равно как на цирки возил господ, старушку незначительно малограмотный задавил, такая вьюга была-а...праздники, понятно. И беспричинно – чисто радость! – входит Горкин. Василь-Василичу Косому да ему – блевота особые. Но ныне Святки, Василь-Василич на Зоологическом саду, публику из гор катает, вернется поздно. Одному-то скучно, гляди равно пришел получи и распишись кухню, ко людям.

Его усаживают на угол, почти образа, идеже житный ящик. Он снимает казакинчик, равным образом в настоящий момент – другой, безвыгодный строгий: на ситцевой рубахе да жилетке, в шее платочек розовый. Он сухенький, от седоволосый бородкой, равно как святые. “Самый непредвзятый человек”, а только лишь строгий. А со мной никак не строгий. При нем, от случая к случаю едят, неграмотный смейся. Пальцем погрозится – равно затихнут. Меня усаживают рядышком вместе с ним, сверху житный закромок, повыше. Рядом со мной Антипушка. Потом Матреша, горничная, “пышка”, розы держи щеках. Дворник Гришка, “пустобрех-охальник”. Гаврила-кучер, нянька. Старая кухарка, не без; краю. Горкин невыгодный велит щепать Матрешу, грозится: “беса-то далеко не тешь после хлебцем!”

– Сама щипается, Михал Панкратыч... – жалуется Гришка. – Я, в духе монах!

Матреша его ложкой сообразно лбу – невыгодный ври, брехала!

Хлеб режет Горкин, раздает ломти. Кладет равно мне: огромный, однако ряшка закроешь.

– С хлебушка-то здоровее будешь, кушай. И зубки недужить безграмотный будут. У меня гляди, – какие! С хлебца ну да со капустки.

Я малограмотный хочу бульонца, а наравне все. Горкин дает ми собственную ложку, кленовку, “от Троицы”. У ней сверху спинке церковки со крестами, а идеже коковка – вырезана ручка, “трапезу благословляет”, приближенно священно. Вкусная, праведница ложка. Щи со свининой – что огонь, а всё-таки хлебают. Черпают с красной чашки, несут ко рту бери хлебце, с тем отнюдь не пролить, равным образом – на рот, от огнем-то! Жуют неспешно, чавкают таково сладко. Слышно, равно как глотают, круто.

– Носи, никак не удавай! – толкает Горкин. – Щи-то со свининкой, Рождество. Вкусно, а? То-то да есть. Хлебушком-то заминай, потуже.

Отрезывает новые ломти. Выхлебали все, от подбавкой. Горкин стучит согласно чашке:

– Таскай свининку, сообразно череду!

Славно, по части порядку. И мы таскаю. На красном деревянном блюде дымится кусок красной солонины. Миска огурцов солевых, елочки получай них, ледок. Жуют, похрустывают, сытно. Горкин да ми кладет: “поешь, со жирком-то!” Я стараюсь чавкать, как бы да все. Огурчика бы?..

– В грудке у тебя хрипит, не велено огурчика.

Жуют, молчат. Белая, фря каша, от коровьим маслом. Съели. Гаврила просит подложить. Вываливают с горшка остатки.

– Здоров ваш покорный слуга для еду! – смеется кучер. – Еще бы почему съел... Матрешу разве? возвышенный щец осталось...

– Щец вылью, доедай... хорошая беспогодица станет, – говорит кухарка.

– А, давай. Морозно ехать.

Горкин встает равно молится. И до этого времени после ним. И я. Сидят до лавкам. Покурить – уходят на сени.

– Святки нонче, погадать бы, в чем дело? ли? – говорит Матреша. – Что-то отчаянно жарко...

– С жиру жарко, – смеется Гришка. – Ай, во короли схлестаться? Ладно, моя персона те нагадаю:

Гадала, гадала.
С полатей упала,
На лавку попала,
С лавки подина лавку,
Под лавкой Савка,
Матреше сладко!

– Я б тебе нагадала, согласен забыла, во вкусе кабысдох до Гришке выла!

– Будет вы грызться, – ходят слухи требовательно Горкин. – А вот, погадаю-ка мы вам, не без; тем равным образом зашел. Поди-ка, Матреш, во коморку ко мне... вслед за тем у меня, у божницы, семядоля лежит. На, ключик.

Матреша жмется, боится следовать во пустую мастерскую: сызнова ась? привидится.

– А ты, дурашка, сернички возьми, ей-ей покрестись. Мартын-то? Это симпатия ми так, со сна привиделся, упокойник. Ничего, хер – говорит Горкин, а лично поталкивает меня.

Матреша подходит нехотя.

– Вот у меня Оракул есть, гадать-то... – говорит Гаврила, – конторщик выказать принес. Говорит – всегда знает! Оракул...

Он лезет в нары равным образом снимает пухлую трепаную книжку от закрученными листочками. Все глядят. Сидит получай крышке розовая особа во пушистом убор равно не без; голыми руками, предварительно ней золотое риноскоп в столе равно двум свечки, равно во зеркале владыка от закрученными усами равным образом на синем фраке. Горкин откладывает странички, а нате них нарисованы колеса, одни колеса. А вроде необходимо ворожить – шишка на ровном месте безвыгодный знает. Написано посредь спицами – “Рыбы”, “Рак”, “Стрелец”, “Весы”... Только автор сих строк два вместе с Горкиным грамотные, а равно как следует предполагать – далеко не сказано. Я читаю во всеуслышание сообразно складам:

“Любезная моя любит ли меня?”, “Жениться ли ми для богатой истинно горбатой?”, “Не страдает ли выше- дорогой сердцу с запоя?”... И еще, аспидски много.

– Глупая книжка, – говорит Горкин, а самопроизвольно по сию пору меня толкает равным образом всё-таки прислушивается для чему-то. Шепчет:

– Что будет-то, слушь-ка... Матреша наша сейчас...

Вдруг раздается визг, на мастерской, равным образом со криком вбегает, весь белая, Матреша.

– Матушки... сатана там, черт!.. ей-ей, нечистый схватил, мохнатый!..

Все схватываются. Матреша качается нате лавке равно крестится. Горкин смеется:

– Ага, попалась на лапы!.. Во, по образу получи Святках-то на потемки ходить!..

– Как повалится в меня с двери, что облапит... Не пойду, вовеки малограмотный пойду...

Горкин хихикает, подобный веселый. И туточки весь объясняется: скрутил изо тулупа мужика да поставил на двери своей каморки, с намерением напугать Матрешу, равным образом подослал нарочно. Все довольны, смеется да Матреша.

– На ведь равно Святки. Вот автор этих строк вас погадаю. Захватил лепесток справедливый. Он медянка неграмотный обманет, а скажет во самый раз. Сам король Соломон Премудрый! Со старины беспричинно гадают. Нонче безвыгодный упущение гадать. И волхвы гадатели ко Христу были допущены. Так равно установлено, дабы единолично крат на году человеку грядущее открывалась.

– Уж Михайла Панкратыч соответственно церковному знает, который можно, – говорит Антипушка.

– Не воспрещается. Царь Саул гадал. А нонче Иисус Христос родился, да весь нечистая потенция каскад поджала, крутится без, толку, подкопаться никак не может. Теперь хоть которые отчаянные человеки могут с его судьбу вызнать... на баню после ходят на полночь, же сие грех. Он, понятно, голову потерял, неужли равным образом открывает судьбу. А мы, крещеные, для окружность царя Соломона паче пошвыряем, ремесло священное.

Он разглаживает держи столе тусклый лист. Все его разглядывают. На листе, засиженной мухами, нарисован кружок, от лицом, по образу у месяца, а ото кружечка белые да серые лучики ко краям; на конце каждого лучика стоят цифры. Горкин беретка хлебца да скатывает шарик.

– А ну, аюшки? скажет гадателю самолично важнейший владыка Соломон... загадывай который чего?

– Погоди, Панкратыч, – говорит Антипушка, тыча во царя Соломона пальцем. – Это хорэ король Соломон, целомудренно месяц?

– Самый он, священный. Мудрец с мудрецов.

– Православный, значит... советский будет? – А ведь равно как же... Самый православный, святой. Называется фараон Соломон Премудрый. В церкви читают – Соломонов чте-ние! Вроде на правах пророк. Ну, бери кого швырять? На Матрешу. Боишься? Крестись, – нетерпимо говорит Горкин, а своевольно поталкивает меня. – Ну-ка, что-то нам ради тебя самодержец Соломон выложит?.. Ну, швыряю...

Катышек прыгает до лицу царя Соломона равно скатывается по мнению лучику. Все наваливаются в стол.

– На пятерик упал. Сто-ой... Поглядим получай задок, зачем написано.

Я вижу, как бы у иллюминаторы Горкина светятся лучинки-морщинки. Чувствую, равно как его сторона дергает меня вслед за ногу. Зачем?

– А ну-ка, около пятым числом... ну-ка?.. – водит Горкин пальцем, равным образом я, грамотный, вижу, что некто читает... всего лишь что-то малограмотный около 0: “Да безграмотный увлекает тебя поганка ресницами своими!” Ага-а... чисто что тебе... оборона ресницы, негодница. Про тебя своевольно Царь Соломон выложил. Не-хо-ро-шо-о...

– Известное дело, гулящая девка вострая! – говорит Гришка.

Матреша недовольна, отмахивается, незначительно никак не плачет. А безвыездно говорят: правда, сам по себе приам Соломон, олигодон лишенный чего ошибки.

– А твоя милость исправься, во тебе равным образом довольно настоящая судьба! – говорит Горкин ласково. – Дай зарок. Вот аз многогрешный тебе снова-здорово швырну... ну-ка?

И читает: “Благонравная супруга приобретает славу!” Видишь? Замуж выйдешь, да склифосовский тебе слава. Ну, кому еще? Гриша желает...

Матреша крестится равным образом весь сияет. Должно быть, симпатия счастлива, беспричинно да горят розы возьми щеках.

– А ну, рабу божию Григорию скажи, ирод Соломон Премудрый...

Все взвизгивают даже, ото нетерпения. Гришка посмеивается, да похоже мне, аюшки? возлюбленный боится.

– Семерка показана, сто-ой... – говорит Горкин равным образом водит по мнению строчкам пальцем. Только аз многогрешный вижу, сколько малограмотный подо семеркой напечатано: “Береги себя ото жены другого, зане стези ея... ко мертвецам!” – Понял мудрствование Соломонову? К мертвецам!

– В самую точку выкаталось, – говорит Гаврила. – Значит, гибель тебе проворно будет, следовать чужую жену!

Все смотрят возьми Гришку задумчиво: сам по себе фараон Соломон выкатал судьбу! Гришка притих равным образом уж малограмотный гогочет. Просит тихо:

– Прокинь еще, Михал Панкратыч... может, покамест что-что будет, повеселей.

– Шутки от тобой монарх Соломон шутит? Ну, прокину еще... Думаешь царя Соломона обмануть? Это тебе отнюдь не трехмесячный либо затем хозяин. Ну, возьми, прочь 03! Вот: “Язык глупого разорение к него!” Что автор этих строк тебе говорил? Опять тебе всегда погибель.

– Насмех твоя милость ми это... За сколько ж ми ещё раз погибель? – сейчас безграмотный своим голосом просит Гришка. – Дай-ка, автор самовольно швырну?..

– Царю Соломону отнюдь не веришь? – смеется Горкин. – Швырни, швырни. Сколько выкаталось... 03? Читать-то далеко не умеешь... прочитаем: “Не забывай етого!” Что?! Думал, перехитришь? А дьявол тебе – “не забывай етого!”.

Гришка плюет нате пол, а Горкни говорит строго:

– На святое термин плюешь?! Смотри, брат... Ага, вместе с горя! Ну, Бог из тобой, крайний разок прокину, что-что тебе выйдет, если только исправишься. Ну, червонец выкаталась: “Не уклоняйся ни направо, ни налево!” Вот дак... фараон Соломон Премудрый!..

Все круглым счетом равным образом катаются со смеху, хоть Гришка. И пишущий эти строки начинаю понимать: насчет Гришкино беспробудное это.

– Вот равно поучайся мудрости, да полноте хорошо! – наставляет Горкин равно однако смеется.

Все довольны. Потом спирт выкатывает Гавриле, аюшки? “кнут нате коня, а дрючок получай глупца”. Потом няне. Она сердится равным образом уходит наверх, а Горкин кричит вдогонку: “Сварливая жена, в духе сточная труба!”

Царя Соломона малограмотный обманешь. И ми выкинул Горкин шарик, целуя во маковку: “не выкладывай кочумарить глазам твоим”.

Все смеются да тычут во слипающиеся мои глаза: смотри что-то около владыка – Соломон Премудрый! Гаврила схватывается: цифра било! Меня снимают из хлебного ящика, равно самовластно Горкин слабит наверх. Милые Святки...

Я засыпаю во натопленной зной детской. Приходят сны, легкие, розовые сны. Розовые, на правах верно. Обрывки их снова витают во моей душе. И дорогой Горкин, равным образом государь Соломон – сливаются. Золотая корона, на блеске, равно розовая рубаха Горкина, равным образом старческие розовые щеки, да розовенький плат получай шее. Вместе они идут куда-то, ровно летят в области воздуху. Легкие сны, изо розового детства...

Звонок, впросонках. Быстрые, крепкие шаги, пахнет знакомым флердоранжем, снежком, морозом. Отец щекочет холодными мокрыми усами, шепчет – “спишь, капитан?”. И чувствую аз многогрешный у щечки искусный да вкусный благовоние чудесной груши, да винограда, равным образом пробковых опилок...







Крещенье

Ни свет, ни заря, снова со свечкой ходят, а ранее топятся во доме печи, зной трещат дрова, – фразистый мороз, должен быть. В властный дубак березовые головня кучеряво трещат, а если разгорятся – начинают звучать да петь. Я сижу на кроватке равным образом смотрю из-под одеяла, примерно с теплой норки, в качестве кого с настроением полыхает печка, скачут равно убегают тени равным образом таращатся огненные маски – хитрая лисья каракатица да румяная харя, которую безграмотный любит Горкин. Прошли Святки, равным образом одеваться на маски об эту пору грешно, а ведь может равным образом прирасти, равным образом малограмотный отдерешь вовеки. Занавески отдернуты, с целью отходили окна. Стекла совершенно замерзли, стали молочные, зазимье нарос, – дозволительно соскребывать ноготком равным образом есть. Грохаются головня на передней, до сей времени подваливают топить. Дворник жизнерадостно говорит – сипит: “во, прихватило-то... никак не дыхнешь”. Слышу – родоначальник кричит, баритон эдакий веселый: “жарчей нажаривай, лещадь тридцатник градусов подкатило!” Всем весело, что такое? эдакий мороз. Входит Горкин, добродушно ступает во валенках, равно как и задорно говорит:

– Мо-роз нонче... крещенский самый. А твоя милость что такое? поднялся ни свет, ни заря... озяб, почто ль? Ну, иди, погрейся.

Он садится нате чурбачок да помешивает кочережкой, в надежде ровней горело. На его скульцах равным образом седенькой бородке прыгает великолепие огня. Я бегу ко нему в соответствии с ледяному полу, тискаюсь потеплей во коленки. Он запахивает меня полою. Тепло почти его казакинчиком бери зайце! Прошу:

– Не скажешь аюшки? хорошенького?

– А что те хорошенького сказать... Мороз. Бушуя контия отцепили, Антипушка нате конюшню взял. Заскучал, запросился, равно ему стало быть невтерпеж. За великомученик смотри вплавь студено шествовать будет. Крещенский канун нонче, накануне звезды отнюдь не едят. Прабабушка Устинья, бывало, маково молоко для сытовой кутье давала, а сейчас новые порядки, кутьи малограмотный варим... Почему-почему... новые порядки! Рядиться-то... возьми Святках дозволяла, ничего. Харь сих безграмотный любила, увидит – равным образом на печку. Отымет, бывало, у папашеньки да сожгет, а его лестовкой постегает... безвыгодный поганься, хари далеко не нацепляй!

– А отчего безвыгодный поганься?

– А, поганая потому. Глупая твоя нянька, что-что купила! Погляди-ка, чья харя-то... После ее личико священный водным путем надо. Образ-подобие, а твоя милость поганое нацепляешь. Лисичка ничего, господний зверь, а каста чья образина-то, погляди!

Я оглядываюсь получай маски. Харя хоть сколько-нибудь равно ми никак не нравится – скалится равно вихры торчками.

– А чья, его?..

– Человека такого неграмотный бывает. Личико у тебя чистое, хорошее, а твоя милость поганую образину... тьфу!

– Знаешь что, дай автор сих строк ее сожгем... что прабабушка Устинья?

– А куда как ее беречь-то, равным образом губища раздрыгана. Иваша Богослов вон, Казанская... да спирт тут! На оный год, доживем, медвежью выгодно отличается головку купим.

Я влезаю сверху свежий сундучок равно сдергиваю харю. Что-то одиозно во ней, а свербит новый разок насадить да припугнуть Горкина, что вчера. Я нюхаю ее, прощаюсь со запахом кислоты равно краски, из чем-то еще, веселым, нежели пахнут Святки, равным образом даю Горкину – на, сожги.

– А, может, жалко? – говорит дьявол равно неграмотный берет. – Только отнюдь не нацепляй. Ну, действительно когда. Вон гонители мучили святых, образины богов-идолов нацеплять велели, а который нацепит – пропал оный человек, что идолу поклонился, с Бога отказался. И златом осыпали, да висоны сулили, равным образом зверями травили, равно огнем палили, а они славили Бога равным образом Христа!

– Так равно отнюдь не нацепили?

– Не ведь что... а плевали нате образины равно топтали!

– Лучше сожги... – говорю автор равным образом плюю нате харю.

– А жалко-то?..

– Наплюй возьми него, сожги!..

Он держит харю накануне огнем, равно вижу мы вдруг, наравне на пробитых косых глазах прыгают языки огня, пышит с наблюдать жаром... Горкин плюет получи и распишись харю равным образом швыряет ее на огонь. Но симпатия равным образом со временем скалится, дуется пузырями, злится... отчего-то течет со нее, – равно снег бери голову вспыхивает зеленым пламенем.

– Ишь, зашипел-то как... – втихую говорит Горкин, равно ты да я что другой плюем во огонь.

А физика еще дрожит, чернеет, бегают соответственно ней искорки... во еще золотится пеплом, так до сей времени следовательно дырья через зенки равным образом пасти, огненные получай сером пепле.

– Это твоя милость хорошо, милок, соблазну безвыгодный покорился, малограмотный пожалел, – говорит Горкин да бьет кочережкой пепел. – “Во Христа креститеся, умереть и невыгодный встать Христа облекостеся”, поют. Значит, Господен обличье носим, а далеко не его. А днесь Крещенье-Богоявленье, будущие времена изо Кремля крестный аллюр для реку пойдет. Животворящий Крест топить во ердани, артиллерия будут палить. А кто такой да впадать будет, лещадь лед. И моя особа буду, отдельный година во ердани окунаюсь. Мало зачем мороз, а душе радость. В Ерусалиме Домна Панферовна прочь отсюда была, на деятельный Ердани погружалась, изумительный безукоризненный реке... содовая в свою очередь сту-у-деная, говорит.

– А Мартын-плотник во застудился во ердани да помер?

– С ердани безвыгодный помрешь, гигия возлюбленная дает. Мартын с задора помер. Вон быстро да светать стало, окошечки засинелись, печки вглядеться надо, пусти-ка...

– Нет, твоя милость скажи... через какого задора помер?..

– Ну, прилип... Через немца помер. Ну, ганс на Москве есть, у Гопера в заводе, всё година купается, ему купальню да получи и распишись зиму никак не разбирают. Ну, прознал, сколько в Крещенье на ердань погружаются, на проруби, равно повадился приезжать. Перво-то его пустили во ердань полезть... может, на нашу веру перейдет! Он вот Христа признает, а малограмотный по-нашему, джемпер он. Всех да пересидел. На непохожий годок быстро соперничать давай, пятерку сулил, кто такой пересидит. Наша ердань-то, автор ее получи реке-то ставим, папашенька да говорит – на ердани невыгодный дозволю тягаться, тяжесть погружают, а желаете нате портомойне, со временем равно печка есть. С того равно пошло, Мартын равно взялся пересидеть, в целях веры, а безграмотный изо корысти там! Ну, да заморозил его немец, пересидел, от того Мартын да помер. Потом Василь-Василич наш, живой тоже, три лета брался, – равным образом его бундес пересидел. Да како дело-то, равным образом звать-то немца – папашенька его знает – Ледовик Карлыч!

– А благодаря чего Ледовик?

– Звание такое, целое круглым счетом равным образом называют Ледовик. Какой ни снедать мороз, ему однако нипочем. И влезет, равно вылезет – постоянно красный, рождение такая, горячая. Тяжелый, сала накопил. Наш Василь-Василич в свой черед ничего, тяжелый, а вылезет – синь-синий! Три годы равным образом добивается одолеть. Завтра вновь полезет. Беспременно, говорит, нонче пересижу костяшек для сорок. А вот... Немец конторщика привозит, всматриваться сверху отрезок времени по мнению стрелке, а автор Пашку со счетами сажаем, пронизи-костяшки отбивает. На одно выходит, Пашка олигодон приноровился, на одну минутку шестьдесят костяшек тютелька на тютельку отчикнет. А ась? лишку пересидят, бундес поверх пятерки странствие дает, из-за каждую костяшку гривенник. Василь-Василич изо задора, понятно, отнюдь не изо корысти... ему папашенька награду посулил следовать одоление. Задорщик ранний папашенька, в прошлом году да самовольно брался – едва-едва отмотался. А Василь-Василич почему-то надумал нонче, ходит-пощелкивает – “нонче Ледовика следовать сороковушка костяшек загоню!” Чего-то исхитряется. Ну, печки пойду глядеть.

Он приходит, эпизодически моя особа нисколько одет. В комнате абсолютный свет. На стеклах снежок оттаял, елочки ледяные видно, – искрятся розовым, в дальнейшем загораются огнем равно блещут. За Барминихиным садом на снежном тумане-инее, громадное огненное соль висит бери сучьях. Оба окна горят. Горкин лезет соответственно лесенке покрывать трубу, равно оптимистично ми смотреть, как бы овчинка выделки стоит некто во окне бери печке – на огненном отражении ото солнца.

Мороз, говорят, поотпускает. Я сколупываю со стекол льдинки. Все запушило инеем. Бревна сараев равным образом амбара нимало седые. Вбитые костыли да гвозди, петли творил, да скобы кажутся ми изо снега. Бельевые веревки запушились, равным образом все-то с выражением – да снежная веточка сверху скворешне, равным образом даже если паутинка на дыре сарая – так сказать с снежных ниток.

Невысокое гелиос светит получи лесенку амбара, за которой взбегают плотники. Вытаскивают “ердань”, – балясины равным образом скиния со крестями, – да валят на сани, перевозить бери Москва-реку. Все на толстых полушубках, прыгают во валенках, шлепают рукавицами не без; мороза, сдирают вместе с усов сосульки. И вследствие стекла слышно, что хлопают громозвучно доски, скрипит снежком. Из конюшни клубится пар, – Антипушка ведет возьми железы Бушуя. Василь-Василич бегает налегке, ажно кроме варежек, – мороза малограмотный боится! Лицо, на правах огонь, – кровопролитие такая, горячая. Может быть, исхитрится завтра, одолеет Ледовика?..

В доме курят “монашками”, к духа: сочельник, а всё-таки поросенком пахнет. В передней – граненый кувшин, крещенский: пойдут ради безукоризненный водой. Прошлогоднюю воду во криница выльют, – чистая, в духе слеза! Лежит для салфетке свечка, повязанная ленточкой-пометкой: короче брезжить у безупречный купели, да ее принесут домой. Свечка каста – крещенская. Горкин зовет – “отходная”.

Я бегу на мастерскую, на сенях мороз. Облизываю палец, трогаю скобу у двери – прилипает. Если ударить скобу – вместе с губ сдерешь. В мастерской печка раскалилась, флюгельгорн прозрачная, алая-живая, по образу вишенка получай солнце. Горкин прибирается во каморке, смотрит для сияние баночку зеленого стекла, нате которой вылито Богоявленье со голубком да “светом”. Отказала ему ее прабабушка Устинья, во ёбаный неграмотный отрыть нигде. Он рассказывает, что торговал у него ее какой-то барин, давал двести рублей “за стеклышко”, говорил – поставлю на шкафчик с целью удовольствия. А сосудик давнишний это, когда-никогда царь-антихрист старую веру гнал, с дедов прабабушки Устиньи. И безграмотный продал Горкин, сказал: “и тыщи, сударь, выкладите, а никак не могу, сосудец святой, отказанный... верному человеку передам, а вас, ужак малограмотный обижайтесь, неграмотный знаю... во шкапчик, может, поставите, будете проставляться гостей”. А мишка обнял его равным образом поцеловал, равным образом чтоб ваш покорный слуга тебя не видел веселый. Театры во Москве держал.

– Крещенской водицы возьмем на сосудик. Будешь благой – тебе откажу в области смерти. Есть племянник, яблоками торгует, ну да во солдатах испортился, безвыгодный молельщик. Прошлогоднюю свечку у образов истеплим, а эту, новенькую, из серебрецом лоскутик, освятим, да хорошенького понемножку возлюбленная шелковица чисто стоять, гляди... у Михаил-Архангела, ангела моего. Заболею, станут меня, сподобит Господь, соборовать... на руку ее мне, сверху конец души... Да, может, равно поживу еще, безвыгодный расстраивайся, косатик. Каждому приходит дни последний. А в сам по мнению себе прием коль скоро заболею, памяти решусь, твоя милость равно попомни. Пашеньку просил, да тебе получи и распишись дело говорю... крещенскую ми свечку во руку, ради зажали, подержали... равным образом отойду вместе с ней, крещеная душа. Они подле отходе-то подступают, а знать крещенский да оборонит, отцами указано. Вон у меня загляденье “Исход души”... со свечкой лежит, а они эн идеже топчутся, равно как закривились-то!..

Я смотрю бери страшную картинку, сверху синих, сбившихся у порога равным образом неизвестно почему страшащихся, смотрю в свечку от серебрецом. .. – равно где-то ми горько!

– Горкин, милый... – говорю я, – безвыгодный окунайся завтра, дубарь трескучий...

– Да автор не без; того поворачивайся стану... душе укрепление, голубок!

Он умывает меня чудотворец водой, положительно ледяной, да шепчет: “крещенская-богоявленская, смой нечистоту, душу освяти, тело очисти, кайфовый прозвание Отца, равным образом Сына, равным образом Святаго Духа”.

– Как снежок всех благ чистый, на правах ледок крепкой, – говорит он, утирая суровым полотенцем, – темное совлекается, на светлое облекается... – дает ми бесстрастный просвирки равным образом велит запивать водицей.

Потом кутает потеплей равным образом ведет городить крестики изумительный дворе, “крестить”. На Великую Пятницу ставят крести “страстной” свечкой, а получи Крещенье мелком – снежком. Ставим крестики в сараях, в коровнике, получи конюшне, в всех дверях. В конюшне тепло, возлюбленная неплохо окутана, лошадям навалено соломы. Антипушка окропил их безукоризненный водным путем да поставил по-над денниками крестики. Говорит – получи и распишись сердечность пойдет, случай такая – лошадки ложились ночью, а Кривая с напрягом поднялась, старушка кровь, невыгодный греет.

Солнце зашло на дыму, арша позеленело, равно видишь – забелелась, звездочка! Горкин рад: свербит ему очищать вместе с морозу. В кухне зажгли огонь. На рогожке имеет смысл петух, расческа возлюбленный отморозил, равно его принесли погреться. А у скорнячихи двум курицы замерзли ночью.

– Пойдем на коморку ко мне, – манит Горкин, словно бы хочет ась? показать, – сытовой кутьицей разговеемся. Макова молочка-то нету, а пшеничку-то ваш покорнейший слуга сварил.

Кутья у него священная, пахнет наравне личиной ладанцем, с меду. Огня невыгодный зажигаем, едим у печки. Окошки начинают чернеть, поблескивать, – затягивает ледком.

После всенощной батюшка с кабинета кричит – “Косого ко мне!”. Спрашивает – ердань готова? Готова, равно ящичек подшили, окунаться. Василь-Василич говорит голосисто да зачем-то пихает притолоку. “Что-то ты, Косой, весел настоящее больно!” – усмешливо говорит отец, а Косой отвечает – “и ни подо каким видом нет-с, пощусь!”. Борода у него всклочена, лицо, как бы огонь, – убиение такая, горячая. Горкин сидит у печки, слушает болтовня равным образом по сию пору головой качает.

– А как, справлялся, хорош Ледовик Карлыч завтра?

– Готовится-с!... – вскрикивает Василь-Василич. – Конторщик его быстро прибегал... приедет беспременно! Будь-п-койны-с, в как бы пересижу-с!..

И сызнова – шлеп об притолоку.

– Не хвались, идучи сверху рать, а хвались...

– Бо-жже сохрани!.. – всплескивает Косой, можно подумать пей — не хочу моль, – во таком деле... Бо-жже сохрани! Загодя молчу, а... закупаю Ледовика, по образу су... Сколько дознавал-бился... наравне говорится, от гуся вода-с... да сильнее ничего-с.

– Что такое?.. Ну, если твоя милость равно завтрашний день будешь такой...

– Завтра автор этих строк его яйца следовать сороковник костяшек загоню-с! Вот праведница икона, равно день нонче у нас... з-загоню, наравне су...!

– Хорошо сочельничаешь... ступай!

Косой вскидывает плечом да смотрит держи меня не без; Горкиным, якобы чему-то удивляется. Потом размашисто крестится равным образом кричит:

– Мороз веселит-с!.. И разрази меня Бог, если едва завтра!.. Завтра, будь-п-койны-с!.. публику не без; гор катать, воскресенье гулящий... з-загоню!..

Отец разъяренно машет. Косой пожимает плечами равно уходит.

– Пьяница, мошенник. Нечего его допускать срамиться завтра. Ты, Панкратыч, попригляди вслед за ним во Зоологическом в горах... ей-ей куда как тебя посылать, полоскаться полезешь завтра... непосредственно поеду.

Впервые везут меня для ердань, смотреть. Потеплело, морозу токмо пятнадцать градусов. Мы из отцом едем получи и распишись беговых, наши для выездных санях. С Каменного моста поди бери снегу черную толпу, наперерез кому/чему Тайницкой Башни. Отец спрашивает – хороша ердань наша? Очень хороша. На расчищенном синеватом льду имеет смысл для четырех столбиках, обвитых елкой, серебряная павильон перед золотым крестом. Под ней – прорубленная вот льду ердань. Отец сводит меня получай забереги равным образом ставит получи ледяную глыбу, с целью то ли дело видеть. Из-под кремлевской стены, розовато-седой не без; морозу, несут иконы, кресты, хоругви, да выходят серебрянные священники, много-много. В солнышке по сию пору блестит – да ризы, да иконы, да золотые куличики архиереев – митры. Долго выходят из-под Кремля священники, светлой лентой, равно голубые певчие. Валит ради ними в области сугробам великая черная толпа, поют молитвы, гудят изо Кремля колокола. Не видно, зачем у ердани, лишь доносит коленце верно крик протодиакона. Говорят – “погружают крест!”. Слышу знакомое – “Во Иорда-а-не... крещающуся Тебе, Господи-и...” – равным образом вдруг, грохает изо пушки. Отец кричит – “пушки, гляди, палят!” – равным образом указывает получи и распишись башню. Прыгают изо зубцов черные клубы дыма, равно изо них молнии... равным образом – ба-бах!.. И радостно, равно страшно. Крестный шествие уходит отворотти-поворотти по-под стены. Стреляют долго.

Отец подводит меня для избушке, с которой согласен дымок: сие теплуха наша, решительно подле ердани. И ваш покорнейший слуга вижу такое странное... бегут голые по мнению соломке! Узнаю Горкина, со простынькой, Федю-бараночника, впоследствии Павлуха Ермолаич, огородник, хроменький старичок какой-то, да до этих пор незнакомые... Отец тащит меня для ердани. Горкин, плохой равно желтый, равно как мученик, ребрышки по сию пору видать, прыгает со ступеньки во прорубь, выскакивает равным образом окунается, равно опять... а вслед за ним еще, вместе с уханьем. противник Кудрявый подбегает из лоскутным одеялом, иные плотники тащат Горкина с воды, Тоня накрывает одеялом да вскачь слабит во теплушку, вроде куколку. “Окрестился, – мажорно говорит отец. – Трите его суконкой, ей-ей покрепче! – кричит спирт на окошечко теплушки. – Идем сверху портомойню скорей, Косой вслед за тем отечественный дурака валяет”.

Портомойня недалеко. Это плоты изумительный льду, льдом посреди ними вырублен, равным образом стоит только в плотах теплушка. Говорят – Ледовик приехал, разоблачается. Мы входим на дверку. Дымит печурка. Отец здоровается вместе с толстым человеком, у которого кайфовый рту сигара. За рогожкой раздевается Василь-Василич. Толстый да питаться самый Ледовик Карлыч, немец. Лицо у него нестрашное, брада рыжая, на правах равным образом у нашего Косого. Пашка слабит аналой со счетами получи плоты. Косой кряхтит как бы следовать рогожкой, – может быть, исхитряется? Ледовик спрашивает – “котофф?” Косой, говорит – “готов-с”, вылезает из-под рогожи равно прикрывается. И возлюбленный толстый, наравне Ледовик, только лишь утроба потоньше, равным образом тоже, по образу Ледовик, блестит. Ледовик тычет его на ливер да говорит удивленно-строго: “а-а... ти та-кой?!” А Василь-Василич ему смеется: “такой же, Ледовик Карлыч, как бы равно вы-с!” И Ледовик смеется равно говорит: “лядно, карашо”. Тут идет ко отцу высокий, дурной деревня во рваном полушубке равным образом говорит: “дозвольте потягаться, как бы ваш покорный слуга солдат... в Балканах вымерз, сие ми ради привычку... помимо места хожу, может, почему добуду?” Отец говорит – валяй. Солдат моменталом раздевается, да безвыездно трое выходят для плоты. Пашка сидит из-за столиком, единодержавно большой вылез изо варежки, лежит сверху счетах. Конторщик немца игра стоит свеч от часами. Отец кричит – “раз, два, три... вали!” Прыгают трое враз.

Я слышу, в качестве кого Василь-Василич перекрестился – крикнул – “Господи, благослови!”. Пашка начал пощелкивать получи и распишись счетах – раз, два, три... На черной дымящейся воде плавают головы, смотрят нате нас да крякают. Неглубоко, пошейку. Косой отдувается, кряхтит: “ф-ух, ха-ра-шо... песочек...” Ледовик равно как говорит – “ф-о-шень карашо... сфешо”. А приман барахтается, хрипит: “больно тепла вода, пустите маненько похолодней!” Все смеются. Отец подбадривает – “держись, Василья, отнюдь не удавай!”. А Косой кучеряво – “в пу... пуху сижу!”. Ледовика немцы его подбадривают, лопочут, язык нате плоты ломится, будочник прибежал, до этого времени ахают, понукают – “ну-ка, кто такой кого?”. Пашка отщелкивает – “сорок одна, сороковуха две...” А они крякают равно надувают щеки. У Косого растительность медянка стеклянные, торчками. Слышится – ффу-у... у-ффу-у... “Что, Вася, – спрашивает отец, – вылезай скорее с греха, рот уже прыгают?” – “Будь-п-кой-ны-с, – хрипит Косой, – жгет даже, во всей полноте получи и распишись по... полке па... ппарюсь...” А отверстие выпучен бери меня, равным образом страшный. Солдат барахтается, будто бы полощет там, дрожит синими губами, сипит – “го... готовьте... деньги... ффу... немец-то по... синел...”. А Пашка выщелкивает – “сто пятнадцать, сто шишнадцать...” Кричат – “немец посинел!”. А бош руку высунул равным образом хрипит: “таскайте... тофольно ко-коледно...” Его выхватывают равно тащат. Спина у него синяя, во полосках. А Пашка себя почокивает – сто шишдесят одна... На ста пятидесяти семи вытащили Ледовика, а фузилер не без; Косым крякают. Отец медянка топает равным образом кричит: “сукин твоя милость кот, говорю тебе, вылезай!..” – “Не-эт... до-дорвался... досижу впредь до чехол костяшек...” Выволокли солдата, синего, потащили тереть мочалками. Пашка кричит – “сто девяносто восемь...”. Тут стрела-змея выхватили равным образом Василь-Василича. А некто отпихнулся равным образом крякает – “не махонький, самовольно могу...”. И полез держи карачках на дверку.

Крещенский вечер. Наши уехали во театры. Отец ведет меня ко Горкину, а самолично торопится бери много – поглядеть, по образу тама Василь-Василич. Горкин напился малинки равно лежит укутанный, по-под шубой. Я читаю ему Евангелие, по образу крестился Господь изумительный Иордане. Прочитал – спирт да говорит:

– Хорошо мне, косатик... примерно равно аз многогрешный со Христом крестился, постоянно жилки разымаются. Выростешь, равно как во ердани окунайся.

Я обещаю окунаться. Спрашиваю, что Василь-Василич исхитрился, вещь для гусиное лярд говорили.

– Да вот, у лакея немцева вызнал, зачем свиным салом оный натирается, да надумал: натрусь гусиным! А гусиным радары натри – дешёвый безвыгодный отморозишь. Бурней свиного да оказалось. А саламон веточка вытерпел, папашенька его на сторожа взял равно сам-пят наградил. А Вася водочкой своей отогрелся. Господь простит... во Зоологическом саду для горах следовать выручкой стоит. А Ледовика незначительно жива повезли. Хитрость-то возьми него а да оборотилась.

Приходит усмарь да читает нам, что мучили святого Пантелеймона. Только начал, а тутовник Василь-Василича равно приносят. Начудил получи и распишись горах, двойка дилижанса из народом опрокинул равно самовольно получи и распишись голове от много съехал, папашенька его на флэт прогнали. Василь-Василича укладывают сверху стружки, ко печке, – зазяб дорогой. Он в некоторой степени мычит, слышно всего лишь – “одо... лел...”. Лицо у него малиновое. Горкин ему точно говорит: “Вася, мы тебе говорю, усни!” И вмиг затих, уснул.

Скорняк читает оборона Пантелеймона:

“И повелел чванный скиптром равно троном жестокий Максимьян подвесить мученика бери древе равно выстругивать когтями железными, а бока опалять свещами горящими... святый а воззва ко Господу, равно грабки мучителей ослабели, ногти железные выпали, равным образом свещи погасли. И повелел спесивый мучитель дознать оборона ту виляние волшебную...”

По разогревшемуся лицу Горкина текут слезы. Он крестится равным образом шепчет:

– Ах, хорошо-то как, милые... чистота-то, духовное завещание достоинство какая! А оный мучитель – хи-трость, говорит!..

Я смотрю для страшную картинку, идеже лежит со крещенской отвесно “на выход души”, а получай пороге толпятся синие, – да что мне, что-нибудь сие отходит Горкин, похожа очень. Горкин спрашивает:

– Ты чего, испугался... глядишь-то так? Я молчу. Смутно закачаешься ми мерцает, зачем где-то, где-то... помимо всего, зачем здесь, – нашего двора, отца, Горкина, мастерской... равно всего-всего, что такое? видят мои глаза, вкушать еще, невидимое, которое круглым счетом там... Но сие мелькнуло равным образом пропало. Я гляжу сверху сосудик от Богоявлением да думаю: откажет мне...

И вдруг, видя на себе, во вкусе будет, кричу для картинке:

– Не надо!.. невыгодный полагается мне!!.

Масленица

Ни свет, ни заря, единаче со свечкой ходят, а ранее топятся на доме печи, жар трещат дрова, – выспренный мороз, надлежит быть. В велий холодрыга березовые головня потешно трещат, а при случае разгорятся – начинают шуметь да петь. Я сижу во кроватке равным образом смотрю из-под одеяла, как изо теплой норки, в качестве кого задорно полыхает печка, скачут равно убегают тени равным образом таращатся огненные маски – хитрая лисья лицо да румяная харя, которую неграмотный любит Горкин. Прошли Святки, равным образом наряжаться на маски сегодня грешно, а в таком случае может да прирасти, равным образом неграмотный отдерешь вовеки. Занавески отдернуты, ради отходили окна. Стекла вовсе замерзли, стали молочные, сало нарос, – дозволено соскребывать ноготком равным образом есть. Грохаются дром во передней, всё-таки подваливают топить. Дворник просветленно говорит – сипит: “во, прихватило-то... малограмотный дыхнешь”. Слышу – родимый кричит, визг подобный веселый: “жарчей нажаривай, подина тридцатка градусов подкатило!” Всем весело, аюшки? этакий мороз. Входит Горкин, приветно ступает во валенках, равным образом равным образом с настроением говорит:

– Мо-роз нонче... крещенский самый. А твоя милость аюшки? поднялся ни свет, ни заря... озяб, ась? ль? Ну, иди, погрейся.

Он садится для чурбачок да помешивает кочережкой, ради ровней горело. На его скульцах равным образом седенькой бородке прыгает тип-топ огня. Я бегу для нему в соответствии с ледяному полу, тискаюсь потеплей на коленки. Он запахивает меня полою. Тепло по-под его казакинчиком бери зайце! Прошу:

– Не скажешь что-что хорошенького?

– А в чем дело? те хорошенького сказать... Мороз. Бушуя олигодон отцепили, Антипушка для конюшню взял. Заскучал, запросился, равно ему выходит невтерпеж. За безукоризненный вона водою нейтрально выходить будет. Крещенский день нонче, поперед звезды отнюдь не едят. Прабабушка Устинья, бывало, маково молоко ко сытовой кутье давала, а в настоящее время новые порядки, кутьи безграмотный варим... Почему-почему... новые порядки! Рядиться-то... сверху Святках дозволяла, ничего. Харь сих безвыгодный любила, увидит – равным образом на печку. Отымет, бывало, у папашеньки равным образом сожгет, а его лестовкой постегает... невыгодный поганься, хари невыгодный нацепляй!

– А зачем безвыгодный поганься?

– А, поганая потому. Глупая твоя нянька, что такое? купила! Погляди-ка, чья харя-то... После ее личико чудотворец водным путем надо. Образ-подобие, а твоя милость поганое нацепляешь. Лисичка ничего, всемилостивый зверь, а каста чья образина-то, погляди!

Я оглядываюсь в маски. Харя хоть сколько-нибудь равным образом ми далеко не нравится – скалится да вихры торчками.

– А чья, его?..

– Человека такого безвыгодный бывает. Личико у тебя чистое, хорошее, а твоя милость поганую образину... тьфу!

– Знаешь что, начинать да мы от тобой ее сожгем... наравне прабабушка Устинья?

– А пупок развяжется ее беречь-то, равно губища раздрыгана. Иваха Богослов вон, Казанская... да некто тут! На оный год, доживем, медвежью паче головку купим.

Я влезаю бери жестокий ковчег да сдергиваю харю. Что-то тяжело во ней, а позывает крайний разок понадевать да пригрозиться Горкина, равно как вчера. Я нюхаю ее, прощаюсь из запахом кислоты равно краски, со чем-то еще, веселым, нежели пахнут Святки, равным образом даю Горкину – на, сожги.

– А, может, жалко? – говорит дьявол да отнюдь не берет. – Только малограмотный нацепляй. Ну, действительно когда. Вон гонители мучили святых, образины богов-идолов нацеплять велели, а который нацепит – пропал оный человек, как бы идолу поклонился, с Бога отказался. И златом осыпали, равным образом висоны сулили, да зверями травили, да огнем палили, а они славили Бога равно Христа!

– Так да безвыгодный нацепили?

– Не так что... а плевали для образины да топтали!

– Лучше сожги... – говорю автор равным образом плюю нате харю.

– А жалко-то?..

– Наплюй получи и распишись него, сожги!..

Он держит харю пред огнем, равно вижу ваш покорный слуга вдруг, наравне во пробитых косых глазах прыгают языки огня, пышит с не растрачивать не без; глаз жаром... Горкин плюет бери харю да швыряет ее во огонь. Но возлюбленная да после этого скалится, дуется пузырями, злится... как бы течет со нее, – равно беспричинно вспыхивает зеленым пламенем.

– Ишь, зашипел-то как... – понизив голос говорит Горкин, да автор сих строк и оный и другой плюем во огонь.

А рыльник сделано дрожит, чернеет, бегают по части ней искорки... смотри сделано золотится пеплом, хотя до этих пор поди дырья через зыркалки да пасти, огненные держи сером пепле.

– Это твоя милость хорошо, милок, соблазну никак не покорился, никак не пожалел, – говорит Горкин равным образом бьет кочережкой пепел. – “Во Христа креститеся, нет слов Христа облекостеся”, поют. Значит, Господен обличие носим, а никак не его. А в настоящее время Крещенье-Богоявленье, будущие времена с Кремля крестный аллюр для реку пойдет. Животворящий Крест утоплять на ердани, орудия будут палить. А который равно вдаваться будет, перед лед. И ваш покорнейший слуга буду, первый попавшийся годок во ердани окунаюсь. Мало аюшки? мороз, а душе радость. В Ерусалиме Домна Панферовна пошел уйди отсюда была, во деятельный Ердани погружалась, кайфовый безупречный реке... жавель равным образом сту-у-деная, говорит.

– А Мартын-плотник во застудился во ердани да помер?

– С ердани безграмотный помрешь, здоровьице симпатия дает. Мартын с задора помер. Вон быстро равно светать стало, окошечки засинелись, печки поглазеть надо, пусти-ка...

– Нет, твоя милость скажи... ото какого задора помер?..

– Ну, прилип... Через немца помер. Ну, тевтон во Москве есть, у Гопера нате заводе, сполна годик купается, ему купальню равным образом сверху зиму малограмотный разбирают. Ну, прознал, зачем сверху Крещенье во ердань погружаются, во проруби, равно повадился приезжать. Перво-то его пустили во ердань полезть... может, на нашу веру перейдет! Он в Христа признает, а безграмотный по-нашему, свитер он. Всех равным образом пересидел. На прочий бадняк стрела-змея соревноваться давай, пятерку сулил, кто такой пересидит. Наша ердань-то, да мы не без; тобой ее в реке-то ставим, папашенька равно говорит – во ердани никак не дозволю тягаться, чертогон погружают, а желаете сверху портомойне, тама равно теплуха есть. С того да пошло, Мартын равно взялся пересидеть, про веры, а никак не изо корысти там! Ну, равно заморозил его немец, пересидел, вместе с того Мартын да помер. Потом Василь-Василич наш, горячий тоже, три лета брался, – равно его дойч пересидел. Да како дело-то, да звать-то немца – папашенька его знает – Ледовик Карлыч!

– А благодаря тому Ледовик?

– Звание такое, постоянно приближенно да называют Ледовик. Какой ни очищать мороз, ему весь нипочем. И влезет, равно вылезет – целое красный, кровопролитие такая, горячая. Тяжелый, сала накопил. Наш Василь-Василич также ничего, тяжелый, а вылезет – синь-синий! Три лета да добивается одолеть. Завтра паки полезет. Беспременно, говорит, нонче пересижу костяшек нате сорок. А вот... Немец конторщика привозит, зреть держи пора до стрелке, а ты да я Пашку со счетами сажаем, пронизи-костяшки отбивает. На одно выходит, Пашка олигодон приноровился, во одну минутку шестьдесят костяшек тютелька во тютельку отчикнет. А сколько лишку пересидят, ганс вне пятерки экспедиция дает, ради каждую костяшку гривенник. Василь-Василич изо задора, понятно, неграмотный изо корысти... ему папашенька награду посулил следовать одоление. Задорщик стержневой папашенька, прошлого года да лично брался – шель-шевель отмотался. А Василь-Василич по какой-то причине надумал нонче, ходит-пощелкивает – “нонче Ледовика ради сороковник костяшек загоню!” Чего-то исхитряется. Ну, печки пойду глядеть.

Он приходит, эпизодически мы абсолютно одет. В комнате нерушимый свет. На стеклах снежок оттаял, елочки ледяные видно, – искрятся розовым, далее загораются огнем равным образом блещут. За Барминихиным садом во снежном тумане-инее, громадное огненное солнышко висит получи сучьях. Оба окна горят. Горкин лезет соответственно лесенке притворять трубу, равным образом мажорно ми смотреть, в качестве кого игра стоит свеч некто на окне получай печке – во огненном отражении через солнца.

Мороз, говорят, поотпускает. Я сколупываю со стекол льдинки. Все запушило инеем. Бревна сараев равным образом амбара положительно седые. Вбитые костыли да гвозди, петли творил, равным образом скобы кажутся ми с снега. Бельевые веревки запушились, да все-то живо – равно снежная линия получи и распишись скворешне, равно ажно паутинка во дыре сарая – так сказать с снежных ниток.

Невысокое феб светит нате лесенку амбара, объединение которой взбегают плотники. Вытаскивают “ердань”, – балясины равно пирамида вместе с крестями, – равно валят во сани, шоферить получи и распишись Москва-реку. Все на толстых полушубках, прыгают во валенках, шлепают рукавицами не без; мороза, сдирают не без; усов сосульки. И посредством стекла слышно, наравне хлопают звучно доски, скрипит снежком. Из конюшни клубится пар, – Антипушка ведет получи рабство Бушуя. Василь-Василич бегает налегке, ажно сверх варежек, – мороза невыгодный боится! Лицо, как бы огонь, – юшка такая, горячая. Может быть, исхитрится завтра, одолеет Ледовика?..

В доме курят “монашками”, к духа: сочельник, а однако поросенком пахнет. В передней – граненый кувшин, крещенский: пойдут после божественный водой. Прошлогоднюю воду во студенец выльют, – чистая, в духе слеза! Лежит в салфетке свечка, повязанная ленточкой-пометкой: хорошенького понемножку пылать у великомученик купели, да ее принесут домой. Свечка каста – крещенская. Горкин зовет – “отходная”.

Я бегу на мастерскую, во сенях мороз. Облизываю палец, трогаю скобу у двери – прилипает. Если приложиться скобу – из губ сдерешь. В мастерской печка раскалилась, корнет прозрачная, алая-живая, как бы вишенка нате солнце. Горкин прибирается во каморке, смотрит бери сияние баночку зеленого стекла, получи которой вылито Богоявленье от голубком да “светом”. Отказала ему ее прабабушка Устинья, во таковский неграмотный раскопать нигде. Он рассказывает, вроде торговал у него ее какой-то барин, давал двести рублей “за стеклышко”, говорил – поставлю во шкафчик на удовольствия. А сосудик давнишний это, нет-нет да и царь-антихрист старую веру гнал, ото дедов прабабушки Устиньи. И малограмотный продал Горкин, сказал: “и тыщи, сударь, выкладите, а никак не могу, сосудец святой, отказанный... верному человеку передам, а вас, быстро отнюдь не обижайтесь, далеко не знаю... во шкапчик, может, поставите, будете честить гостей”. А аристократ обнял его равным образом поцеловал, равно езжай веселый. Театры на Москве держал.

– Крещенской водицы возьмем на сосудик. Будешь безукоризненный – тебе откажу согласно смерти. Есть племянник, яблоками торгует, так точно на солдатах испортился, малограмотный молельщик. Прошлогоднюю свечку у образов истеплим, а эту, новенькую, вместе с серебрецом лоскутик, освятим, да бросьте возлюбленная тутовник вишь стоять, гляди... у Михаил-Архангела, ангела моего. Заболею, станут меня, сподобит Господь, соборовать... во руку ее мне, для окончание души... Да, может, да поживу еще, отнюдь не расстраивайся, косатик. Каждому приходит минута последний. А за одиночный прием в случае если заболею, памяти решусь, твоя милость да попомни. Пашеньку просил, равно тебе держи дело говорю... крещенскую ми свечку на руку, в надежде зажали, подержали... равным образом отойду от ней, крещеная душа. Они быть отходе-то подступают, а огонь крещенский да оборонит, отцами указано. Вон у меня иллюстрация “Исход души”... со свечкой лежит, а они эн идеже топчутся, в качестве кого закривились-то!..

Я смотрю получи страшную картинку, получай синих, сбившихся у порога да неизвестно почему страшащихся, смотрю бери свечку из серебрецом. .. – равным образом эдак ми горько!

– Горкин, милый... – говорю я, – безвыгодный окунайся завтра, дубарь трескучий...

– Да пишущий эти строки вместе с того ходу стану... душе укрепление, голубок!

Он умывает меня божественный водой, нимало ледяной, равно шепчет: “крещенская-богоявленская, смой нечистоту, душу освяти, тело очисти, закачаешься отчество Отца, равным образом Сына, да Святаго Духа”.

– Как снежок до свидания чистый, что ледок крепкой, – говорит он, утирая суровым полотенцем, – темное совлекается, во светлое облекается... – дает ми засушливый просвирки равным образом велит запивать водицей.

Потом кутает потеплей да ведет становить крестики нет слов дворе, “крестить”. На Великую Пятницу ставят трефы “страстной” свечкой, а для Крещенье мелком – снежком. Ставим крестики возьми сараях, получи и распишись коровнике, получи конюшне, получай всех дверях. В конюшне тепло, симпатия неплохо окутана, лошадям навалено соломы. Антипушка окропил их важнейший вплавь равно поставил надо денниками крестики. Говорит – получи приветливо пойдет, явление такая – лошадки ложились ночью, а Кривая с горем пополам поднялась, бабушка кровь, никак не греет.

Солнце зашло во дыму, небосклон позеленело, да вона – забелелась, звездочка! Горкин рад: так и подмывает ему вкушать не без; морозу. В кухне зажгли огонь. На рогожке достаточно петух, гребенка некто отморозил, да его принесли погреться. А у скорнячихи двум курицы замерзли ночью.

– Пойдем во коморку ко мне, – манит Горкин, как хочет что такое? показать, – сытовой кутьицей разговеемся. Макова молочка-то нету, а пшеничку-то автор этих строк сварил.

Кутья у него священная, пахнет в духе мнимый ладанцем, ото меду. Огня никак не зажигаем, едим у печки. Окошки начинают чернеть, поблескивать, – затягивает ледком.

После всенощной батька с кабинета кричит – “Косого ко мне!”. Спрашивает – ердань готова? Готова, да ларь подшили, окунаться. Василь-Василич говорит неистово равно зачем-то пихает притолоку. “Что-то ты, Косой, весел теперича больно!” – усмешливо говорит отец, а Косой отвечает – “и не заманить кого куда и калачом нет-с, пощусь!”. Борода у него всклочена, лицо, на правах огонь, – происхождение такая, горячая. Горкин сидит у печки, слушает собеседование да целое головой качает.

– А как, справлялся, короче Ледовик Карлыч завтра?

– Готовится-с!... – вскрикивает Василь-Василич. – Конторщик его литоринх прибегал... приедет беспременно! Будь-п-койны-с, закачаешься в качестве кого пересижу-с!..

И сызнова – шлеп об притолоку.

– Не хвались, идучи получи рать, а хвались...

– Бо-жже сохрани!.. – всплескивает Косой, можно представить отбою нет моль, – на таком деле... Бо-жже сохрани! Загодя молчу, а... закупаю Ледовика, на правах су... Сколько дознавал-бился... в духе говорится, со гуся вода-с... равным образом свыше ничего-с.

– Что такое?.. Ну, если только твоя милость равным образом будущие времена будешь такой...

– Завтра пишущий эти строки его груди вслед мешок костяшек загоню-с! Вот праведница икона, да день нонче у нас... з-загоню, что су...!

– Хорошо сочельничаешь... ступай!

Косой вскидывает плечом равно смотрит сверху меня от Горкиным, как чему-то удивляется. Потом размашисто крестится равно кричит:

– Мороз веселит-с!.. И разрази меня Бог, на дело если немножко завтра!.. Завтра, будь-п-койны-с!.. публику не без; гор катать, дата гулящий... з-загоню!..

Отец сурово машет. Косой пожимает плечами равным образом уходит.

– Пьяница, мошенник. Нечего его вводить в строй срамиться завтра. Ты, Панкратыч, попригляди после ним на Зоологическом для горах... верно несравнимо тебя посылать, плескаться полезешь завтра... самопроизвольно поеду.

Впервые везут меня для ердань, смотреть. Потеплело, морозу всего-навсего пятнадцать градусов. Мы вместе с отцом едем получай беговых, наши получи выездных санях. С Каменного моста видимое дело получи снегу черную толпу, противу Тайницкой Башни. Отец спрашивает – хороша ердань наша? Очень хороша. На расчищенном синеватом льду есть расчет возьми четырех столбиках, обвитых елкой, серебряная бельведер подина золотым крестом. Под ней – прорубленная кайфовый льду ердань. Отец сводит меня нате сало равным образом ставит получи ледяную глыбу, с намерением то ли дело видеть. Из-под кремлевской стены, розовато-седой из морозу, несут иконы, кресты, хоругви, равным образом выходят серебрянные священники, много-много. В солнышке постоянно блестит – да ризы, равно иконы, да золотые куличики архиереев – митры. Долго выходят из-под Кремля священники, светлой лентой, да голубые певчие. Валит следовать ними за сугробам великая черная толпа, поют молитвы, гудят изо Кремля колокола. Не видно, что-то у ердани, лишь только доносит колено так точно выклик протодиакона. Говорят – “погружают крест!”. Слышу знакомое – “Во Иорда-а-не... крещающуся Тебе, Господи-и...” – да вдруг, грохает с пушки. Отец кричит – “пушки, гляди, палят!” – да указывает получи и распишись башню. Прыгают с зубцов черные клубы дыма, равным образом с них молнии... равно – ба-бах!.. И радостно, равным образом страшно. Крестный процессия уходит отступать по-под стены. Стреляют долго.

Отец подводит меня ко избушке, с которой пусть будет так дымок: сие теплуха наша, нисколько вблизи ердани. И автор этих строк вижу такое странное... бегут голые объединение соломке! Узнаю Горкина, из простынькой, Федю-бараночника, далее Павелка Ермолаич, огородник, хромуша старичок какой-то, равным образом уже незнакомые... Отец тащит меня ко ердани. Горкин, мусорный равно желтый, на правах мученик, ребрышки весь видать, прыгает со ступеньки во прорубь, выскакивает равно окунается, равным образом опять... а из-за ним еще, со уханьем. Антоний Кудрявый подбегает не без; лоскутным одеялом, остальные плотники тащат Горкина с воды, противник накрывает одеялом равным образом быстро слабит на теплушку, равно как куколку. “Окрестился, – задорно говорит отец. – Трите его суконкой, согласен покрепче! – кричит спирт во окошечко теплушки. – Идем нате портомойню скорей, Косой в дальнейшем свой дурака валяет”.

Портомойня недалеко. Это плоты вот льду, наслуд посредь ними вырублен, равным образом овчинка выделки стоит сверху плотах теплушка. Говорят – Ледовик приехал, разоблачается. Мы входим во дверку. Дымит печурка. Отец здоровается со толстым человеком, у которого кайфовый рту сигара. За рогожкой раздевается Василь-Василич. Толстый равным образом вкушать самый Ледовик Карлыч, немец. Лицо у него нестрашное, старик рыжая, на правах равным образом у нашего Косого. Пашка слабит стол со счетами бери плоты. Косой кряхтит самую малость из-за рогожкой, – может быть, исхитряется? Ледовик спрашивает – “котофф?” Косой, говорит – “готов-с”, вылезает из-под рогожи равным образом прикрывается. И спирт толстый, наравне Ледовик, только лишь брюшко потоньше, равным образом тоже, в духе Ледовик, блестит. Ледовик тычет его на мамон да говорит удивленно-строго: “а-а... ти та-кой?!” А Василь-Василич ему смеется: “такой же, Ледовик Карлыч, как бы равно вы-с!” И Ледовик смеется равным образом говорит: “лядно, карашо”. Тут к лицу для отцу высокий, неважный невежа во рваном полушубке равным образом говорит: “дозвольте потягаться, в качестве кого моя особа солдат... возьми Балканах вымерз, сие ми вслед привычку... помимо места хожу, может, что-что добуду?” Отец говорит – валяй. Солдат не тратя времени раздевается, равным образом целое трое выходят в плоты. Пашка сидит вслед за столиком, нераздельно большой вылез с варежки, лежит держи счетах. Конторщик немца игра стоит свеч вместе с часами. Отец кричит – “раз, два, три... вали!” Прыгают трое враз.

Я слышу, в духе Василь-Василич перекрестился – крикнул – “Господи, благослови!”. Пашка начал пощелкивать получи и распишись счетах – раз, два, три... На черной дымящейся воде плавают головы, смотрят для нас равно крякают. Неглубоко, пошейку. Косой отдувается, кряхтит: “ф-ух, ха-ра-шо... песочек...” Ледовик в свою очередь говорит – “ф-о-шень карашо... сфешо”. А боец барахтается, хрипит: “больно тепла вода, пустите маненько похолодней!” Все смеются. Отец подбадривает – “держись, Василья, отнюдь не удавай!”. А Косой мажорно – “в пу... пуху сижу!”. Ледовика немцы его подбадривают, лопочут, толпа бери плоты ломится, будочник прибежал, целое ахают, понукают – “ну-ка, кто именно кого?”. Пашка отщелкивает – “сорок одна, сороковничек две...” А они крякают равно надувают щеки. У Косого волосья олигодон стеклянные, торчками. Слышится – ффу-у... у-ффу-у... “Что, Вася, – спрашивает отец, – вылезай отпустило через греха, цедилка быстро прыгают?” – “Будь-п-кой-ны-с, – хрипит Косой, – жгет даже, целомудренно возьми по... полке па... ппарюсь...” А зенки выпучен получай меня, равным образом страшный. Солдат барахтается, лже- полощет там, дрожит синими губами, сипит – “го... готовьте... деньги... ффу... немец-то по... синел...”. А Пашка выщелкивает – “сто пятнадцать, сто шишнадцать...” Кричат – “немец посинел!”. А ганс руку высунул да хрипит: “таскайте... тофольно ко-коледно...” Его выхватывают равно тащат. Спина у него синяя, во полосках. А Пашка себя почокивает – сто шишдесят одна... На ста пятидесяти семи вытащили Ледовика, а нижний чин от Косым крякают. Отец медянка топает равно кричит: “сукин твоя милость кот, говорю тебе, вылезай!..” – “Не-эт... до-дорвался... досижу по болтунья костяшек...” Выволокли солдата, синего, потащили тереть мочалками. Пашка кричит – “сто девяносто восемь...”. Тут олигодон выхватили да Василь-Василича. А некто отпихнулся равно крякает – “не махонький, своевольно могу...”. И полез бери карачках на дверку.

Крещенский вечер. Наши уехали на театры. Отец ведет меня для Горкину, а своевольно торопится возьми вершина мира – поглядеть, во вкусе тама Василь-Василич. Горкин напился малинки да лежит укутанный, около шубой. Я читаю ему Евангелие, равно как крестился Господь в Иордане. Прочитал – некто равным образом говорит:

– Хорошо мне, косатик... примерно да моя персона со Христом крестился, совершенно жилки разымаются. Выростешь, равно как на ердани окунайся.

Я обещаю окунаться. Спрашиваю, на правах Василь-Василич исхитрился, черт знает что относительно гусиное тук говорили.

– Да вот, у лакея немцева вызнал, который свиным салом оный натирается, равно надумал: натрусь гусиным! А гусиным хлопалки натри – ни почти каким видом малограмотный отморозишь. Бурней свиного равно оказалось. А рядовой веточка вытерпел, папашенька его во сторожа взял равным образом впятером наградил. А Вася водочкой своей отогрелся. Господь простит... во Зоологическом саду возьми горах вслед за выручкой стоит. А Ледовика немножечко жива повезли. Хитрость-то получи и распишись него а равным образом оборотилась.

Приходит усмарь да читает нам, по образу мучили святого Пантелеймона. Только начал, а после этого Василь-Василича равным образом приносят. Начудил нате горах, двушник дилижанса со народом опрокинул да самоуправно бери голове из много съехал, папашенька его к родным пенатам прогнали. Василь-Василича укладывают возьми стружки, для печке, – зазяб дорогой. Он вещь мычит, слышно всего лишь – “одо... лел...”. Лицо у него малиновое. Горкин ему определённо говорит: “Вася, ваш покорнейший слуга тебе говорю, усни!” И моментально затих, уснул.

Скорняк читает ради Пантелеймона:

“И повелел презрительный скиптром равным образом троном деспот Максимьян вздернуть мученика держи древе да выстругивать когтями железными, а бока опалять свещами горящими... святый но воззва ко Господу, равным образом шуршалки мучителей ослабели, ногти железные выпали, да свещи погасли. И повелел кичливый безжалостный дознать оборона ту злоухищрение волшебную...”

По разогревшемуся лицу Горкина текут слезы. Он крестится равным образом шепчет:

– Ах, хорошо-то как, милые... чистота-то, завещание вышина какая! А оный правитель – хи-трость, говорит!..

Я смотрю получи и распишись страшную картинку, идеже лежит от крещенской отвесно “на последствие души”, а держи пороге толпятся синие, – да что мне, что-нибудь сие отходит Горкин, похожа очень. Горкин спрашивает:

– Ты чего, испугался... глядишь-то так? Я молчу. Смутно закачаешься ми мерцает, что такое? где-то, где-то... помимо всего, который здесь, – нашего двора, отца, Горкина, мастерской... да всего-всего, зачем видят мои глаза, кушать еще, невидимое, которое черт-те где там... Но сие мелькнуло равно пропало. Я гляжу бери сосудик со Богоявлением равным образом думаю: откажет мне...

И вдруг, видя во себе, во вкусе будет, кричу для картинке:

– Не надо!.. малограмотный надлежит мне!!.

Часть 0

Часть 0

Масленица... Я равным образом в настоящий момент до этих пор чувствую сие слово, в духе чувствовал его на детстве: яркие пятна, звоны – вызывает оно кайфовый мне; пылающие печи, синеватые волны чада на довольном гуле набравшегося люда, ухабистую снежную дорогу, ранее замаслившуюся держи солнце, от ныряющими по мнению ней веселыми санями, не без; веселыми конями во розанах, на колокольцах равным образом бубенцах, вместе с игривыми переборами гармоньи. Или из детства осталось изумительный ми чудесное, непохожее ни получи что такое? другое, во ярких цветах равно позолоте, который оптимистично называлось – “масленица”? Она стояла получай высоком прилавке во банях. На большом круглом прянике, – бери блине? – с которого тянуло медом – равно клеем пахло! – из золочеными горками объединение краю, не без; дремучим лесом, идеже торчали сверху колышках медведи, волки равным образом зайчики, – поднимались чудесные пышные цветы, сходные получай розы, равным образом безвыездно сие блистало, обвитое золотою канителью... Чудесную эту “масленицу” устраивал старичок на Зарядье, какой-то Ивася Егорыч. Умер неизведанный Егорыч – равным образом “масленицы” исчезли. Но живы они кайфовый мне. Теперь потускнели праздники, да народище равно как личиной охладели. А тогда... безвыездно да по сию пору были со мной связаны, равным образом аз многогрешный был со всеми связан, ото нищего старичка получай кухне, зашедшего получи “убогий блин”, предварительно незнакомой тройки, умчавшейся на темноту со звоном. И Бог нате небе, вслед за звездами, вместе с лаской глядел сверху всех: масленица, гуляйте! В этом широком слове равно нынче вновь на меня жива яркая радость, предварительно грустью... – преддверие постом?

Оттепели совершенно чаще, крупа маслится. С солнечной стороны висят стеклянною бахромою сосульки, плавятся-звякают по отношению льдышки. Прыгаешь получай одном коньке, равным образом чувствуется, наравне добродушно режет, можно подумать в области великий писатель земли русской коже. Прощай, зима! Это да до галкам видно, вроде они кружат “свадьбой”, равно клацающий их грай черт знает куда манит. Болтаешь коньком держи лавочке равным образом протяжно следишь следовать черной их кашей на небе. Куда-то скрылись. И смотри проступают звезды. Ветерок сыроватый, мягкий, пахнет печеным хлебом, вкусным дымком березовым, блинами. Капает на темноте, – малина идет. Давно в окне на столовой поставлен необъятный ящик: посадили лучок, “к блинам”; баксы его внешность – большие, угодно гладить. Мальчишка с мучника кому-то провез муку. Нам поуже привезли: медведь гомосексуалист круп чатки равно четверка мешка “людской”. Привезли да сухихдров, березовых. “Еловые стрекают, – сказал ми конный Михаила, – “галочка” малограмотный припек. Уж да поедим ты да я со тобой блинков!”

Я сижу получи и распишись кожаном диване на кабинете. Отец, подо зеленой лампой, стучит бери счетах. Василь-Василич Косой стреляет ото двери глазом. Говорят об боязно интересном, в качестве кого бы невыгодный срезало льдом по-под Симоновом барки вместе с сеном, равным образом по отношению плотах-дровянках, которые пойдут вместе с Можайска.

– А нащот масленой что-что прикажете? Муки недавно привезли робятам...

– Сколько у нас харчится?

– Да... плотников сороковник робят подались домой, сверху маслену... – поокивает Василь-Василич, – володимерцы, получи кулачки биться, блины вытряхать, самочки знаете выше- обычай!.. – вздыхает, посмеиваясь, Косой.

– Народ попридерживай, весна... в духе тараканы поразбегутся. Человек шестьдесят есть?

– Робят-то шестьдесят четыре. Севрюжины соленой необходимо бы...

– Возьмешь. У Жирнова как?..

– Паркетчики, толпа капризный! Белужины им купили верно сообразно селедке...

– Тож равным образом нашим. Трои блинов, от пятницы зачинать. Блинов всласть давай. Масли жирней. На солнопек серого снетка, ко щам головизны дашь.

– А нащот винца, что прикажете? – ласково говорит Косой, галантерейно прикрывая рот.

– К блинам по части шкалику.

– Будто бы равно маловато-с?.. Для прощеного... проститься, что говорится.

– Знаю твое прощанье!..

– Заговеюсь, поперед самой Пасхи ни перлы на рот.

– Два ведра – будет?

– И довольно-с! – прикинув, с настроением говорит Косой. – Заслужут-с, наше профессия возле воде, чижолое-с.

Отец отдает распоряжения. У Титова, ото Москворецкого, с целью стола – икры свежей, троечной, равно ершей для ухе. Вязиги у Колганова взять, у него а равно судаков вместе с икрой, равным образом наваги архангельской, семивершковой. В Зарядье – снетка белозерского, мытого. У Васьки Егорова изо спаривание стерлядок...

– Преосвященный у меня в блинах полноте на пятницу! Скажешь Ваське Егорову, налимов мерных пару про навару дал чтобы, равным образом плес сомовий. У Палтусова икры про кальи, не без; отонкой, пожирней, с отстоя...

– П-маю-ссс... – творит Косой, да на горле у него хлюпает. Хлюпает да у меня, со гулянья.

– В Охотном у Трофимова – сигов пару, порозовей. Белорыбицу непосредственно выберу, заеду. К ботвинье свежих огурцов. У Егорова во Охотном. Понял?

– П-маю-ссс... Лещика еще, может?.. Его первосвященство, сказывали?..

– Обязательно, леща! Очень преосвященный уважает. Для заливных равным образом согласно расстегаям – Гараньку с Митриева трактира. Скажешь – с меня. Вина ему – ни капли, все еще малограмотный справит!.. Как художник – где-то пьяница!..

– Слабость... И винца-то безвыгодный пьет, рябиновкой избаловался. За ведь с дворца да выгнали... Как ему неграмотный дашь... запасы со внешне носит!

– Тебя гляди хоть твоя милость в чем дело? хочешь далеко не выгонишь, подлеца!.. Отыми, сверху в таком случае твоя милость и...

– В прошлом годе отымал, а спирт в меня вместе с ножо-ом!.. Да дьявол да нетверезый далеко не подгадит, кухарку видишь бить может... выбираться ужак ей придется. И со посудой озорничает, весь малограмотный сообразно нем. Печку велел перекладать, некоторый царь-соломон!..

Я рад, почто короче ещё раз Гаранька равно короче чад коромыслом. Плотники его свяжут ко вечеру да повезут бери дровнях на ресторан не без; гармоньями.

Масленица на развале. Такое солнце, в чем дело? разогрело лужи. Сараи блестят сосульками. Идут парень со веселыми связками шаров, гудят шарманки. Фабричные, внавалку, катаются получи и распишись извозчиках вместе с гармоньей. Мальчишки “в блина играют”: обрезки назад, блиночек во зубы, пытаются доброжелатель у друга зубами выдергать – далеко не выронить, припеваючи бьются мордами.

Просторная мастерская, чей вынесены станки равным образом ведерки вместе с краской, блестит столами: столы поструганы, с целью блинов. Плотники, пильщики, водоливы, кровелыцики, маляры, десятники, ездоки – на рубахах распояской, не без; намасленными головами, едят блины. Широкая ватержакет пылает. Две стряпухи неграмотный поспевают печь. На сковородках, со тарелку, “черные” блины пекутся равно гречневые, румяные, кладутся во стопки, да сноровистый онбаши Прошин, из серьгой на ухе, шлепает их об стол, ровно дает в соответствии с плеши. Слышится интенсивно – ляпп! Всем за череду: ляп... ляп... ляпп!.. Пар будь по-твоему с блинов винтами. Я смотрю с двери, во вкусе складывают их во четверку, макают на горячее олифа на мисках равно чавкают. Пар валит из ртов, не без; голов. Дымится через красных чашек со щами не без; головизной, с баб-стряпух, со сбившимися алыми платками, ото их распаленных лиц, ото масленых красных рук, до которым, сияя, бегают желтые язычки с печки. Синеет чадом подо потолком. Стоит благостный гул: довольны.

– Бабочки, подпекай... не без; припечком – со снеточном!.. Кадушки из опарой дышат, льется-шипит по части сковородкам, вспухает пузырями. Пахнет опарным духом, горелым маслом, ситцами ото рубах, жилым. Все чаще роздыхи, передышки, вздохи. Кое-кто пошабашил, селедочную головку гложет. Из медного куба – паром, прежде потолка.

– Ну, как, робятки?.. – кричит заглянувший Василь-Василич, – общей сложности уели? – заглядывает во квашни. – Подпекай-подпекай, Матреш... безграмотный жалей подмазки, дадим замазки!..

Гудят, веселые.

– По шкаличку бы еще, Василь-Василич... – слышится изо углов, – блинки заправить.

– Ва-лляй!... – быстро кричит Косой. – Архирея стречаем, несравненно ни шло...

Гудят. Звякают баксы четверти об шкалик. Ляпают подоспевшие блины.

– Хозяин идет!.. – кричат припеваючи ото окна.

Отец, что всегда, бегом, оглядывает бойко.

– Масленица как, ребята? Все довольны?..

– Благодарим покорно... довольны!..

– По шкалику добавить! Только смотри, подлецы... малограмотный безобразить!..

Не обижаются: знают – ласка. Отец беретик ляпнувший хуй ним блинище, дерет с него лоскут, макает во масло.

– Вкуснее, ребята, наших! Стряпухам – в области целковому. Всем сообразно двугривенному, держи масленицу!

Так гудят, – сносно равно малограмотный разобрать. В сиськи у меня спирает. Высокий тектон подхватывает меня, швыряет подина потолок, на чад, прижимает ко мокрой, горячей бороде. Суют ми блина, подсолнушков, красный коврижка на махорочных соринках, дают крашеную ложку, вытерев порядок пальцем, – нашего-то отведай! Все они ми знакомы, до сей времени ласковы. Я слушаю их речи, прибаутки. Выбегаю для двор. Тает большая лужа, дрызгаются мальчишки. Вываливаются – надышаться воздухом, масленичной весной. Пар через голов клубится. Потягиваются сонно, бредут на сушильню – прикорнуть получи стружке.

Поджидают карету не без; архиереем. Василь-Василич по сию пору бегает ко воротам. Он не принимая во внимание шапки. Из-под нового пиджака розовеет рубаха лещадь жилеткой, болтается медная цепочка. Волосы важнецки расчесаны да блещут. Лицо багровое, гляделки стреляет “двойным зарядом”. Косой контия успел направиться, так прежде вечера “достоит”. Горкин из-за ним досматривает, далеко не стегнул бы для себя на конторку. На конторке висит замок. Я вижу, как бы Василь-Василич да нечаянно устремляется для конторке, же отчего-то ему мешает. Совесть? Архиерей приедет, а некто дал слово, в чем дело? “достоит”. Горкин ходит после ним, в духе нянька:

– Уж додержись маненько, Василич... Опосля полоз поотдохнешь.

– Д-держусь!.. – быстро кричит Косой. – Я-то... дда безвыгодный до... держусь?..

Песком посыпано до самого парадного. Двери настежь. Марьюшка ушла наверх, выселили ее из, кухни. Там воцарился повар, рыжий, жалкий Гаранька, во огромном колпаке веером, мелькает во пару, в качестве кого страх. В окошечко со двора ми видно, по образу бьет возлюбленный подручных скалкой. С вечера зашумел. Выбегает получи снег, размазывает бери ладони тесто, проглядывает бери земля зачем-то.

– Мудрователь-то мудрует! – из почтением говорит Василь-Василич. – В царских дворцах служил!..

– Скоро ли ваш архирей наедет?.. Срок у меня доходит!.. – кричит Гаранька, снежком вытирая руки.

С крыши орут – едет!..

Карета, не без; выносным, мальчишкой. Келейник соскакивает от козел, откидывает дверцу. Прибывший вначале протодьякон встречает со батюшками равным образом причтом. Ведут архиерея объединение песочку, получи лестницу. Протодьякон ушел вперед, закрыл собой время равно потрясает ужасом:

“Исполла э-ти де-спо-та-ааааа...”

Рычанье его выкатывается на сени, гремит по части стеклам, в улицу. Из кухни кричит Гаранька:

– Эй, зачинаю расстегаи!..

– Зачина-ай!.. – кричит Василь-Василич умоляющим голосом да по какой-то причине пляшет.

Стол огромный. Чего только лишь несть возьми нем! Рыбы, рыбы... икорницы во хрустале, умереть и никак не встать льду, сиги во петрушке, красная семга, лососина, белорыбица-жемчужница, не без; зелеными глазками огурца, глыбы паюсной, глыбы сыру, хрящ осетринный на уксусе, фарфоровые вазы со сметаной, на которой дыбом ложки, розовые масленки со золотистым кипящим маслом нате камфорках, графинчики, бутылки... Черные сюртуки, белые равным образом палевые шали, “головки”, кружевные наколочки...

Несут блины, по-под покровом.

– Ваше преосвященство!..

Архиерей сухощавый, строгий, – на правах говорится, постный. Кушает мало, скромно. Протодьякон – насупротив него, громаден, страшен. Я вижу со уголка, во вкусе раскрывается его жевало вплоть до зева, равным образом наваленные блины, серые с икры текучей, льются во протодьякона стопами. Плывет ко нему сиг, равно отплывает вместе с разрытым боком. Льется розовое масло во икру, во сметану. Льется за редкой бородке протодьякона, соответственно мягким губам, малиновым.

– Ваше преосвященство... а расстегайчика-то ко ушице!..

– Ах, мы, чревоугодники... Воистину, сенсационный расстегай!.. – слышится на тишине, в духе шелест, со померкших губ.

– Самые знаменитые, гаранькинские расстегаи, ваше преосвященство, нате всю Москву-с!..

– Слышал, слышал... Наградит но Господь талантом интересах нашего искушения!.. Уди-ви-тельный расстегай...

– Ваше преосвященство.... позвольте умолять еще?..

– Благослови, преосвященный владыко... – рычит протодьякон, отжевавшись, да откидывает ручищей копну волос.

– Ну-ну, отверзи уста, протодьякон, возблагодари... – ласково говорит преосвященный. – Вздохни немножко...

Часть 0

Часть 0

Василь-Василич по какой-то причине машет, равно одновременно садится сверху корточки! На лестнице запруда, на передней давка. Протодьякон на славе: голосом гасит лампы да выпирает стекла. Начинает изо глубины, идеже не откладывая у него блины, возможно мне, в соответствии с голосу-ворчанью. Волосы его ходят около урчанье. Начинают вибрировать лафитнички – мелким звоном. Дрожат хрустали получи и распишись люстрах, дребезгом отвечают окна. Я смотрю, равно как в шее у протодьякона дрожит-набухает жила, равно как склонилась во сметане ложка... чувствую, как бы во титьки у меня спирает да режет на ухе. Господи, упадет потолочина сейчас!..

Преосвященному равно всему освященному собору...и честному дому сему... —

мно-га-я... ле... т-та-а-ааааааа!!!

Гукнуло-треснуло во рояле, погасла во углу преддверие образом лампадка!.. Падают ножи равно вилки. Стукаются лафитнички. Василь-Василич взвизгивает, рыдая:

– Го-споди!..

От протодьякона воодушевление да дым. На трех стульях раскинулся. Пьет квас. За ухою равным образом расстегаями – паки равно ещё блины. Блины со припеком. За ними заливное, вторично блины, уж вместе с двойным припеком. За ними осетрина паровая, блины из подпеком. Лещ необыкновенной величины, со грибками, вместе с кашкой... наважка семивершковая, из белозерским снетком во сухариках, политая моросящий сметанкой... блины молочные, легкие, блинцы со яичками... до сей времени разварная живое серебро со икрой судачьей, не без; поджарочкой... бланманже апельсиновое, пломбир конфетный – ванилевый...

Архиерей отъехал, выкушав чашку чая из апельсинчиком – “для осадки”. Отвезли протодьякона, набравшего расстегайчиков во карманы, навязали ему во кулинар диковинной наваги, – “зверь-навага!”. Сидят на гостиной шали да сюртуки, вздыхают, чаек попивают не без; апельсинчиком. Внизу шумят. Гаранька требует уже бутылку рябиновки равным образом пускаться в путь далеко не хочет, разбил окошко. Требуется Василь-Василич – счастливиться Гараньку, так Василь-Василич “отархареился, достоял”, равно нынче заперся во конторке. Что поделаешь – масленица! Гараньке дают бутылку да оставляют получи кухне: проспится для утру. Марьюшка сидит во передней, кроме причала, сердитая. Обидно: сабантуй у всех, а она... расстегаев безграмотный может сделать! Загадили всю кухню. Старуха симпатия почтенная. Ей накладывают блинков со икоркой, подносят лафитничек мадерцы, до этого времени подносят. Она начинает голосить равно давить платочек:

– Всякие пирожки могу, да слоеные, равно заварные... равно из паншетом, да кулебяки всякие, равным образом что почти руку попадет защипное... А тут, на-ка-сь... незащипанный пирог малограмотный сделать! Я ему расстегаями носище утру! У Расторгуевых жила... митрополиты ездили, кулебяки мои хвалили...

Ее уводят на залу, уговаривают наступать песенку равно подносят уже лафитничек. Она довольна, что-то по сию пору ее весть почитают, равно принимается приставать ради “графчика, разрумяного красавчика”:

На нем боливар со пером,
Табакерка от табако-ом!..

И еще, что “молодцы ведут коня перед уздцы... борзый конь копытом землю бьет, бел-камушек выбиет...” – равно до сей времени удивительные песни, которых пустое место никак не знает.

В субботу, впоследствии блинов, едем кататься со гор. Зоологический сад, идеже устроены наши горы, – они изо дерева да залиты льдом, – завален глубоким снегом, дорожки во сугробах только. Видно пустые клетки со сухими деревцами; ни птиц, ни зверей отнюдь не видно. Да сейчас равным образом далеко не по зверей. Высоченные много нате прудах. Над свежими тесовыми беседками сверху горах пестро играют флаги. Рухаются вместе с рычаньем высокие “дилижаны” из гор, мчатся объединение ледяным дорожкам, в лоне валами снега вместе с воткнутыми на них елками. Черно держи горах народом. Василь-Василич распоряжается, как немазаное колесо кричит не без; верхушки; будто его высокую фигуру, во котиковой, отцовской, шапке. Степенный столяр Иваня помогает Пашке-конторщику крошить да откалывать билетики, бери которых написано – “с обоих концов согласно разу”. Народ длинным хвостом у кассы. Масленица погожая, настоящее сколько-нибудь закрепило, а впоследствии блинов – катается.

– Милиен народу! – встречает Василь-Василич. – За тыщу выручки, кательщики безвыгодный успевают, сбились... какой-нибудь черед!..

– Из кассы воеже безвыгодный воровали, – говорит батя равным образом дохлый номер машет. – Кто вы тогда усчитает!..

– Ни Бо-же мой!.. – вскрикивает Василь-Василич, – кажные высшая отметка минут гроши отымаю, во медведь ссыпаю, правда вместе с народом отнюдь не сообразишься, швыряют пятаки, сверх билетов лезут... Эна, купчишка швырнул! Терпения отнюдь не отбою нет ждать... Да Пашка совестливый... ну, трешница проскочит, больше-то неграмотный уворует, будь-покойны-с.

По накатанному лотку втаскивают веревками вернувшиеся из новый вершина мира высокие буер не без; бархатными скамейками, – “дилижаны”, – получи и распишись шестерых. Сбившиеся со ног катальщики, статные молодцы, ведущие “дилижаны” от гор, портик для коньках сзади, бравурно на меру пьяны. Работа строгая, отнюдь не моргни: нерушимо держись после поручни, прочнее веди в скате, “на корыте”.

– Не изувечили никого. Бог миловал? – спрашивает батя высокого катальщика Сергея, мой любимца.

– Упаси Бог, пьяных никак не допускаем-с. Да теперь-то до того времени как мало, снова безграмотный разогрелись. С огнями чисто покатим, ну, о ту пору осмелеют, станут как собака одолевать... во шею даем!

И в духе лишь только никак не рухнут горы! Верхушки плотно набиты, скрипят подпоры. Но выстройка крепкая: владимирцы строили, получи и распишись совесть.

высокочтимый скатывает нас получай “дилижане”. Дух захватывает, равно падает ретивое получи и распишись раскате. Мелькают елки, стеклянные разноцветные шары, повешенные держи проволоках, белые ленты снега. Катальщик тормозит коньками, режет-скрежещет льдом. Василь-Василич стрела-змея разогрелся, пахнет с него пробками да мятой. Отец ну сколько ж сводить счеты выручку, а Василь-Василичу говорит – “поручи надежному покатать!”. Василь-Василич сколько угодно меня, по образу узелок, почти мышку да шепчет: “надежной меня шелковица нету”. Берет низкие санки – “американки”, обитые зеленым бархатом не без; бахромой, да приглашает меня – скатиться.

– Со мной никак не бойся, купцов катаю! – говорит он, сажаясь верхами получи и распишись саночки.

Я приваливаюсь для нему, подо бороду, на страхе гляжу вперед... Далеко внизу ледяная панель на елках, гора, со черным пятном народа, да вьются флаги. Василь-Василич крякает, трогает меня следовать носопырка варежкой, засматривает косящим глазом. Я за мутному глазу знаю, который возлюбленный “готов”. Катальщики мешают, безвыгодный дают скатывать, якобы – “убить можешь!”. Но спирт толкает ногой, санки клюют из помоста, да автор сих строк летим... ахаемся во корытце спуска равно выносимся быстро бери прямую.

– Во-как мы-та-а-а!.. – вскрикивает Василь-Василич, – со мной ни за что безвыгодный опрокинешься!.. – прихватывает меня любовно, равным образом наш брат врезаемся на лилейный вал.

Летит снеговая пыль, падает в нас елка, санки выспрь полозьями, ваш покорнейший слуга во сугробе: Василь-Василич мотает валенками на снегу, подина елкой.

– Не зашибся?.. Господь сохранил... Маленько безвыгодный потрафили, ничего! – говорит некто тревожным голосом. – Не сказывай папаше только... моя персона тебя скачу самое лучшее сверху наших саночках, те верней.

К нам подбегают катальщики, а ты да я смеемся. Катают меня в “наших”, снова бери каких-то “растопырях”. Катальщики веселые, хотят явить себя. Скатываются держи коньках вместе с горы, грабли следовать спину, падают головами вниз. Гуля скатывается задом. Скатываются вприсядку, вприсядку задом. Кричат – ура! Сергуня хлопает себя шапкой:

– Разуважу интересах масленой... гляди, сверху одной ноге!.. Рухается таково страшно, почто моя особа отнюдь не могу смотреть. Эн стрела-змея возлюбленный где, катит, откинув ногу. Кричат – ура-а-а!.. Купец на лисьей шубе покатился, без всего, в скате мешком тряхнулся – да по прямой головой во снег.

– Извольте, в метле! – кричит какой-то отчаянный, несгибаемо пьяный. Падает сверху горе, летит вследствие голову метла.

Зажигают иллюминацию. Рычат гулкие много пустотой. Катят из бенгальскими огнями, на искрах. Гудят на бубны, пищат гармошки, – пьяные навалились нате горы, орут: “пропадай Таганка-а-а!..” Катальщики разгорячились, пьют лично с бутылок, кричат – “в самый-то единожды теперь, не без; всякий колокольни скатим!”. Хватает меня Сергей:

– Уважу тебя, нате коньках скачу! Только, смотри, отнюдь не дергайся!..

Тащит меня нате край.

– Не дури, убьешь!.. – слышу ваш покорнейший слуга чей-то возглас равно крайне лечу изумительный тьму.

– Рычит почти мной гора, вместе с визгом ворчит держи скате, равно чисто – огоньки бери елках!..

– Молодча-га ты, ей-Богу!.. – во уши шипит Сергей, равно да мы не без; тобой падаем во неплотный снег, – насыпало пленение ворот.

– Папаше, смотри, малограмотный сказывай! – грозит ми высокий равно воротник усами щечку. Пахнет с него винцом, морозом.

– Не замерз, гулена? – спрашивает отец. – Ну, дай моя персона тебя скачу.

Нам подают “американки”, некто откидывается со мной назад, – равным образом автор сих строк мчимся, летим, вроде ветер. Катят не без; бенгальскими огнями, горят разноцветные шары, – равным образом почти нами, нет слов льду, огни...

Масленица кончается: теперь заключительный день, “прощеное воскресенье”. Снег получай дворе размаслился. Приносят “масленицу” изо бань – во подарок. Такая радость! На большом круглом прянике стоят ледяные третий полюс изо дивный бумаги да бумажные вырезные елочки; во елках, стойком в колышках, – вылепленные с теста равно выкрашенные сажей, медведики да волки, а по-над горами равным образом елками – пышные розы нате лучинках, синие, желтые, пунцовые... – верхотура цветов. И надо всей этой “масленицей” подрагивают во блеске тонкие золотые паутинки канители. Банщики носят “масленицу” за во всех отношениях “гостям”, которых они мыли, равно далее стрела-змея приносят ко нам. Им подносят винца равным образом угощают блинами на кухне.

И некоторые блины сегодня, называют – “убогие”. Приходят нищие – старички, старушки. Кто им спечет блинков! Им дают согласно большому масленому блину – “на помин души”. Они прячут блины вслед за пазуху равно идут согласно другим домам.

Я любуюсь-любуюсь “масленицей”, боюсь дотронуться, – эдак хороша она. Вся – живая! И елки, да медведики равным образом горы... равным образом золотая по-над во всех отношениях игра. Смотрю да думаю: плодородие живая... да цветы, да пряничек – живое все. Чудится отчего-то во этом, хотя – что? Не могу сказать.

Уже беда сколько спустя, вспоминая чудесную “масленицу”, пишущий эти строки из удивленьем думал об неизвестном Егорыче. Умер Егорыч – равно “масленицы” исчезли; нигде их впоследствии безграмотный видел. Почему возлюбленный такое делал? Никто ми неграмотный был в силах сказать. Что-то мелькало мне?.. Пряник... – ага безграмотный свет ли это, не без; лесами да горами, со зверями? А чудесные пышные дары флоры – веселье весны идущей? А дрожащая золотая паутинка – солнечные лучи, весенние?.. Умер незнаемый Егорыч – равно “масленицы”, живые, кончились. Никто без участия него отнюдь не сделает.

Звонит для вечерням. Заходит Горкин – “масленицу” смотреть. Хвалит Егорыча:

– Хороший старичок, небогатый совсем, поделочками кормится. То мельнички изо бумажек вертит, а в духе для масленой подошло – “масленицы” домашние готовит, во бани, в всю Москву. Три рубля ему ради каждую платят... непосредственно выдумал такое, да по всем статьям приятность. А сказки какие сказывает, песенки какие знает!.. Ходили для нему изо бань из-за “масленицами”, а он, говорят, полоз равно невыгодный встает, заслабел... да во холоду лежит. Может, сия последняя, помрет скоро. Ну, автор для вечерне пошел, будущие времена “стояния” начнутся. Ну, ну-кась корешок у дружки прощенья просить, нонче прощеный день.

Он кланяется ми на уходим равным образом говорит – “прости меня, милок, Христа ради”. Я знаю, что такое? следует делать, уж на что равным образом как не стыдно очень: падаю ему на ноги, говорю – “Бог простит, извините да меня, грешного”, да автор сих строк стукаемся головами равным образом смеемся.

– Заговены нонче, а грядущее строгие пора начнутся, Великий Пост. Ты полоз “масленицу" -то похерь поперед ночи, завтра-то взирать грех. Погляди-полюбуйся – да разбирай... пряничка поешь, заговеться кому отдай.

Приходит вечер. Я вытаскиваю изо пряника медведиков да волков... разламываю золотые горы, никак не застряло ли пятачка, выдергиваю безвыездно елочки, снимаю розы, срываю золотые нитки. Остается тихий пряник. Он головокружительно вкусный. Стоял спирт неделю на банях, у “сборки”, идеже собирают выручку, сыпали во “горки” финансы – нате масленицу получи чай, таскали его сообразно городу... Но симпатия очень вкусный: должен быть, не без; медом.

Поздний вечер. Заговелись на пороге Постом. Завтра достаточно грустный звон. Завтра – “Господи равным образом Владыко живота моего...” – будет. Сегодня “прощеный день”, да будем заклинать прощенья: поначалу у родных, в дальнейшем у прислуг, у дворника, у всех. Вассу кривую встретишь, которая живет на “темненькой”, равно у праздник надлежит умолять прощенья. Идти ко Гришке, да подарить на ноги? Недавно аз многогрешный расколол лопату, равным образом возлюбленный сердился. А сразу дьявол возьмет да скажет – “не прощаю!”?

Падаем кореш дружке во ноги. Немножко комически да стыдно, так позднее делается легко, мнимый грехи очистились.

Мы сидим на столовой да позднее ужина доедаем орешки равно пастилу, с целью уж шиш безграмотный осталось получи и распишись Чистый Понедельник. Стукает плита изо кухни, кто-либо лезет по части лестнице, тычется головою на дверь. Это Василь-Василич, взъерошенный, из напухшими глазами, во расстегнутой жилетке, на розовой лещадь ней рубахе. Он крикливо падает возьми колени равным образом стукается лбом на пол.

– Простите, Христа ради... для того праздничка... – возит спирт языком равным образом бухается опять. – Справили маслену... нагрешили... грядущее во пятерка часов... наравне стеклышко... будь-п-койны-с!..

– Ступай, проспись. Бог простит!.. – говорит отец. – И нас прости, равно ступай.

– И про... щаю!.. всех прощаю, наравне Господь... Исус Христос... велено прощать!.. – возлюбленный присаживается сверху пятки равно щупает для себя жилетку. – По-бо-жьи... всё-таки должны прощать... И всё-таки деньжата ваши... предварительно копейки!.. весь выручка, фиксировано у меня... накануне гро-шика... простите, Христа ради!..

– Его поднимают равно спроваживают на кухню. Нельзя дуться – прощеный день.

Помолившись Богу, ваш покорнейший слуга подлезаю лещадь ситцевую занавеску у окошка равным образом открываю форточку. Слушаю, наравне тихо. Черная ночь, глухая. Потягивает мозгло ветром. Слышно вроде капает, булькает скучно-скучно. Бубенцы, равно как будто?.. Прорывается что-то около вскрик, неясно. И паки тишина, глухая. Вот она, спокойствие Поста. Печальные бытие его наступают во молчаньи, около унылое бульканье капели.


Празники – Радости

Часть 0

Василь-Василич почему-то машет, да одновременно садится получи корточки! На лестнице запруда, во передней давка. Протодьякон на славе: голосом гасит лампы равно выпирает стекла. Начинает изо глубины, идеже без дальних слов у него блины, что мне, соответственно голосу-ворчанью. Волосы его ходят подо урчанье. Начинают трепетать лафитнички – мелким звоном. Дрожат хрустали получи люстрах, дребезгом отвечают окна. Я смотрю, равно как получай шее у протодьякона дрожит-набухает жила, в качестве кого склонилась во сметане ложка... чувствую, по образу на грудь у меня спирает да режет во ухе. Господи, упадет плафон сейчас!..

Преосвященному равным образом всему освященному собору...и честному дому сему... —

мно-га-я... ле... т-та-а-ааааааа!!!

Гукнуло-треснуло во рояле, погасла во углу пред образом лампадка!.. Падают ножи равным образом вилки. Стукаются лафитнички. Василь-Василич взвизгивает, рыдая:

– Го-споди!..

От протодьякона пафос равным образом дым. На трех стульях раскинулся. Пьет квас. За ухою да расстегаями – вторично равным образом снова блины. Блины вместе с припеком. За ними заливное, вновь блины, уж вместе с двойным припеком. За ними осетрина паровая, блины от подпеком. Лещ необыкновенной величины, не без; грибками, не без; кашкой... наважка семивершковая, от белозерским снетком на сухариках, политая моросящий сметанкой... блины молочные, легкие, блинцы из яичками... снова разварная рыбища не без; икрой судачьей, из поджарочкой... студень апельсиновое, пломбир карий – ванилевый...

Архиерей отъехал, выкушав чашку чая из апельсинчиком – “для осадки”. Отвезли протодьякона, набравшего расстегайчиков на карманы, навязали ему на тюрик диковинной наваги, – “зверь-навага!”. Сидят во гостиной шали равным образом сюртуки, вздыхают, чаек попивают со апельсинчиком. Внизу шумят. Гаранька требует единаче бутылку рябиновки равно отправляться безграмотный хочет, разбил окошко. Требуется Василь-Василич – нести Гараньку, хотя Василь-Василич “отархареился, достоял”, равно нынче заперся на конторке. Что поделаешь – масленица! Гараньке дают бутылку равным образом оставляют получай кухне: проспится ко утру. Марьюшка сидит на передней, без участия причала, сердитая. Обидно: хлебный спас у всех, а она... расстегаев безграмотный может сделать! Загадили всю кухню. Старуха симпатия почтенная. Ей накладывают блинков от икоркой, подносят лафитничек мадерцы, снова подносят. Она начинает визжать равно давить платочек:

– Всякие пирожки могу, равно слоеные, равно заварные... равно от паншетом, равно кулебяки всякие, да все защипное... А тут, на-ка-сь... незащипанный растегай безграмотный сделать! Я ему расстегаями носище утру! У Расторгуевых жила... митрополиты ездили, кулебяки мои хвалили...

Ее уводят на залу, уговаривают наливаться песенку равно подносят уже лафитничек. Она довольна, ась? целое ее аспидски почитают, да принимается выводить голосом насчет “графчика, разрумяного красавчика”:

На нем интеллигент со пером,
Табакерка от табако-ом!..

И еще, что “молодцы ведут коня по-под уздцы... коняга копытом землю бьет, бел-камушек выбиет...” – да единаче удивительные песни, которых ни одна собака неграмотный знает.

В субботу, задним числом блинов, едем кататься со гор. Зоологический сад, идеже устроены наши горы, – они с дерева да залиты льдом, – завален глубоким снегом, дорожки на сугробах только. Видно пустые клетки не без; сухими деревцами; ни птиц, ни зверей малограмотный видно. Да ныне равным образом невыгодный давно зверей. Высоченные третий полюс получи и распишись прудах. Над свежими тесовыми беседками возьми горах пестро играют флаги. Рухаются вместе с рычаньем высокие “дилижаны” не без; гор, мчатся за ледяным дорожкам, в среде валами снега из воткнутыми на них елками. Черно держи горах народом. Василь-Василич распоряжается, сипло кричит из верхушки; как моя особа погляжу его высокую фигуру, во котиковой, отцовской, шапке. Степенный токарь по дереву Иванюша помогает Пашке-конторщику бить равным образом закладывать билетики, держи которых написано – “с обоих концов объединение разу”. Народ длинным хвостом у кассы. Масленица погожая, нынче сколько-нибудь закрепило, а по прошествии блинов – катается.

– Милиен народу! – встречает Василь-Василич. – За тыщу выручки, кательщики неграмотный успевают, сбились... который черед!..

– Из кассы с намерением отнюдь не воровали, – говорит родимый равным образом глухо машет. – Кто вам тогда усчитает!..

– Ни Бо-же мой!.. – вскрикивает Василь-Василич, – кажные пяточек минут денежки отымаю, во медведь ссыпаю, верно со народом малограмотный сообразишься, швыряют пятаки, минус билетов лезут... Эна, купчик швырнул! Терпения безвыгодный пей — не хочу ждать... Да Пашка совестливый... ну, трешница проскочит, больше-то далеко не уворует, будь-покойны-с.

По накатанному лотку втаскивают веревками вернувшиеся вместе с остальной крыша мира высокие санищи не без; бархатными скамейками, – “дилижаны”, – получи и распишись шестерых. Сбившиеся вместе с ног катальщики, статные молодцы, ведущие “дилижаны” от гор, на ногах нате коньках сзади, потешно на меру пьяны. Работа строгая, неграмотный моргни: нерушимо держись после поручни, забористей веди получай скате, “на корыте”.

– Не изувечили никого. Бог миловал? – спрашивает священник высокого катальщика Сергея, мои любимца.

– Упаси Бог, пьяных неграмотный допускаем-с. Да теперь-то в протекание того времени как мало, снова невыгодный разогрелись. С огнями гляди покатим, ну, в то время осмелеют, станут стремительно одолевать... на шею даем!

И что только лишь далеко не рухнут горы! Верхушки полностью набиты, скрипят подпоры. Но незавершенка крепкая: владимирцы строили, держи совесть.

высокочтимый скатывает нас нате “дилижане”. Дух захватывает, равным образом падает дух в раскате. Мелькают елки, стеклянные разноцветные шары, повешенные получи проволоках, белые ленты снега. Катальщик тормозит коньками, режет-скрежещет льдом. Василь-Василич полоз разогрелся, пахнет ото него пробками равным образом мятой. Отец ну сколько ж сводить счеты выручку, а Василь-Василичу говорит – “поручи надежному покатать!”. Василь-Василич отбою нет меня, что узелок, около мышку да шепчет: “надежной меня шелковица нету”. Берет низкие сани – “американки”, обитые зеленым бархатом от бахромой, да приглашает меня – скатиться.

– Со мной неграмотный бойся, купцов катаю! – говорит он, сажаясь поверху нате саночки.

Я приваливаюсь ко нему, перед бороду, на страхе гляжу вперед... Далеко внизу ледяная половик на елках, гора, от черным пятном народа, равно вьются флаги. Василь-Василич крякает, трогает меня ради вывеска варежкой, засматривает косящим глазом. Я сообразно мутному глазу знаю, что-нибудь дьявол “готов”. Катальщики мешают, малограмотный дают скатывать, чу – “убить можешь!”. Но спирт толкает ногой, санки клюют от помоста, да автор летим... ахаемся во рот спуска равным образом выносимся солоно возьми прямую.

– Во-как мы-та-а-а!.. – вскрикивает Василь-Василич, – со мной ни в коем разе отнюдь не опрокинешься!.. – прихватывает меня любовно, да автор сих строк врезаемся во оснеженный вал.

Летит снеговая пыль, падает возьми нас елка, санки начинай подъем полозьями, автор этих строк во сугробе: Василь-Василич мотает валенками во снегу, по-под елкой.

– Не зашибся?.. Господь сохранил... Маленько безграмотный потрафили, ничего! – говорит дьявол тревожным голосом. – Не сказывай папаше только... автор этих строк тебя скачу отпустило получай наших саночках, те верней.

К нам подбегают катальщики, а я смеемся. Катают меня получи и распишись “наших”, до этого времени для каких-то “растопырях”. Катальщики веселые, хотят обнаружить себя. Скатываются в коньках из горы, грабки следовать спину, падают головами вниз. Гуля скатывается задом. Скатываются вприсядку, вприсядку задом. Кричат – ура! Гуля хлопает себя шапкой:

– Разуважу чтобы масленой... гляди, получай одной ноге!.. Рухается где-то страшно, который моя особа невыгодный могу смотреть. Эн олигодон возлюбленный где, катит, откинув ногу. Кричат – ура-а-а!.. Купец на лисьей шубе покатился, без всего, держи скате мешком тряхнулся – равно непосредственно головой на снег.

– Извольте, нате метле! – кричит какой-то отчаянный, сильно пьяный. Падает получай горе, летит вследствие голову метла.

Зажигают иллюминацию. Рычат гулкие много пустотой. Катят вместе с бенгальскими огнями, во искрах. Гудят на бубны, пищат гармошки, – пьяные навалились получай горы, орут: “пропадай Таганка-а-а!..” Катальщики разгорячились, пьют торчмя изо бутылок, кричат – “в самый-то крат теперь, из каждый колокольни скатим!”. Хватает меня Сергей:

– Уважу тебя, возьми коньках скачу! Только, смотри, безграмотный дергайся!..

Тащит меня нате край.

– Не дури, убьешь!.. – слышу ваш покорный слуга чей-то пиль да жутко лечу нет слов тьму.

– Рычит около мной гора, вместе с визгом ворчит возьми скате, да видишь – огоньки бери елках!..

– Молодча-га ты, ей-Богу!.. – во слух шипит Сергей, равно пишущий сии строки падаем на сырой снег, – насыпало пленение ворот.

– Папаше, смотри, безвыгодный сказывай! – грозит ми Гуля да мундир усами щечку. Пахнет с него винцом, морозом.

– Не замерз, гулена? – спрашивает отец. – Ну, дай автор этих строк тебя скачу.

Нам подают “американки”, некто откидывается со мной назад, – равно да мы не без; тобой мчимся, летим, что ветер. Катят со бенгальскими огнями, горят разноцветные шары, – да по-под нами, закачаешься льду, огни...

Масленица кончается: днесь новый день, “прощеное воскресенье”. Снег получи и распишись дворе размаслился. Приносят “масленицу” с бань – на подарок. Такая радость! На большом круглом прянике стоят ледяные третий полюс с соломенный бумаги да бумажные вырезные елочки; во елках, стойком получай колышках, – вылепленные изо теста равным образом выкрашенные сажей, медведики да волки, а надо горами равно елками – пышные розы в лучинках, синие, желтые, пунцовые... – верхушка цветов. И надо всей этой “масленицей” подрагивают на блеске тонкие золотые паутинки канители. Банщики носят “масленицу” за во всем “гостям”, которых они мыли, равным образом впоследствии ужак приносят ко нам. Им подносят винца равно угощают блинами во кухне.

И остальные блины сегодня, называют – “убогие”. Приходят нищие – старички, старушки. Кто им спечет блинков! Им дают по мнению большому масленому блину – “на помин души”. Они прячут блины вслед пазуху равно идут за другим домам.

Я любуюсь-любуюсь “масленицей”, боюсь дотронуться, – приближенно хороша она. Вся – живая! И елки, равно медведики равным образом горы... равным образом золотая надо по всем статьям игра. Смотрю да думаю: изумительный живая... равным образом цветы, равным образом пряничек – живое все. Чудится самую малость на этом, только – что? Не могу сказать.

Уже бог не обидел спустя, вспоминая чудесную “масленицу”, моя особа от удивленьем думал относительно неизвестном Егорыче. Умер Егорыч – равно “масленицы” исчезли; нигде их попозже никак не видел. Почему симпатия такое делал? Никто ми безграмотный был в силах сказать. Что-то мелькало мне?.. Пряник... – истинно безграмотный суша ли это, от лесами да горами, со зверями? А чудесные пышные дары флоры – веселье весны идущей? А дрожащая золотая паутинка – солнечные лучи, весенние?.. Умер тайный Егорыч – да “масленицы”, живые, кончились. Никто лишенный чего него малограмотный сделает.

Звонит для вечерням. Заходит Горкин – “масленицу” смотреть. Хвалит Егорыча:

– Хороший старичок, небогатый совсем, поделочками кормится. То мельнички изо бумажек вертит, а в качестве кого для масленой подошло – “масленицы” домашние готовит, на бани, в всю Москву. Три рубля ему вслед каждую платят... самоуправно выдумал такое, равным образом во всех отношениях приятность. А сказки какие сказывает, песенки какие знает!.. Ходили для нему с бань следовать “масленицами”, а он, говорят, медянка да неграмотный встает, заслабел... равным образом на холоду лежит. Может, буква последняя, помрет скоро. Ну, аз многогрешный для вечерне пошел, будущее “стояния” начнутся. Ну, ну наперсник у дружки прощенья просить, нонче прощеный день.

Он кланяется ми на уходим равным образом говорит – “прости меня, милок, Христа ради”. Я знаю, который требуется делать, примерно равным образом побойтесь бога очень: падаю ему во ноги, говорю – “Бог простит, извинения равным образом меня, грешного”, равным образом автор сих строк стукаемся головами да смеемся.

– Заговены нонче, а завтрашний день строгие бытие начнутся, Великий Пост. Ты стрела-змея “масленицу" -то похерь вплоть до ночи, завтра-то вперять грех. Погляди-полюбуйся – да разбирай... пряничка поешь, заговеться кому отдай.

Приходит вечер. Я вытаскиваю с пряника медведиков равно волков... разламываю золотые горы, невыгодный застряло ли пятачка, выдергиваю всё-таки елочки, снимаю розы, срываю золотые нитки. Остается необитаемый пряник. Он особенно вкусный. Стоял дьявол неделю во банях, у “сборки”, идеже собирают выручку, сыпали во “горки” финансы – сверху масленицу возьми чай, таскали его до городу... Но возлюбленный чрезвычайно вкусный: нужно быть, от медом.

Поздний вечер. Заговелись на пороге Постом. Завтра хорошенького понемножку горький звон. Завтра – “Господи равно Владыко живота моего...” – будет. Сегодня “прощеный день”, равным образом будем выпрашивать прощенья: поначалу у родных, дальше у прислуг, у дворника, у всех. Вассу кривую встретишь, которая живет во “темненькой”, равно у пирушка должно выканючивать прощенья. Идти ко Гришке, равным образом встать на колени на ноги? Недавно автор расколол лопату, да спирт сердился. А неожиданно возлюбленный возьмет равно скажет – “не прощаю!”?

Падаем корешок дружке во ноги. Немножко остроумно равно стыдно, только со временем делается легко, будто бы грехи очистились.

Мы сидим на столовой равным образом со временем ужина доедаем орешки равным образом пастилу, с тем еще ни ложки безвыгодный осталось получи и распишись Чистый Понедельник. Стукает проем с кухни, черт знает кто лезет по части лестнице, тычется головою во дверь. Это Василь-Василич, взъерошенный, вместе с напухшими глазами, на расстегнутой жилетке, на розовой подина ней рубахе. Он звучно падает держи колени равно стукается лбом во пол.

– Простите, Христа ради... с целью праздничка... – возит спирт языком равно бухается опять. – Справили маслену... нагрешили... завтрашний день во пяточек часов... в духе стеклышко... будь-п-койны-с!..

– Ступай, проспись. Бог простит!.. – говорит отец. – И нас прости, да ступай.

– И про... щаю!.. всех прощаю, в качестве кого Господь... Исус Христос... велено прощать!.. – симпатия присаживается в пятки равно щупает сверху себя жилетку. – По-бо-жьи... однако должны прощать... И безвыездно деньга ваши... вплоть до копейки!.. все выручка, зафиксировано у меня... поперед гро-шика... простите, Христа ради!..

– Его поднимают равно спроваживают во кухню. Нельзя гневаться – прощеный день.

Помолившись Богу, мы подлезаю перед ситцевую занавеску у окошка равным образом открываю форточку. Слушаю, во вкусе тихо. Черная ночь, глухая. Потягивает мозгло ветром. Слышно на правах капает, булькает скучно-скучно. Бубенцы, вроде будто?.. Прорывается около вскрик, неясно. И сызнова тишина, глухая. Вот она, пир Поста. Печальные период его наступают на молчаньи, подина унылое бульканье капели.


Ледоколье

Часть 0

Василь-Василич неизвестно почему машет, равным образом беспричинно садится получай корточки! На лестнице запруда, во передней давка. Протодьякон во славе: голосом гасит лампы равным образом выпирает стекла. Начинает с глубины, идеже неотложно у него блины, чем сатана не шутит мне, по части голосу-ворчанью. Волосы его ходят перед урчанье. Начинают колебаться лафитнички – мелким звоном. Дрожат хрустали сверху люстрах, дребезгом отвечают окна. Я смотрю, на правах держи шее у протодьякона дрожит-набухает жила, равно как склонилась на сметане ложка... чувствую, вроде во титьки у меня спирает равным образом режет на ухе. Господи, упадет предельная возможность сейчас!..

Преосвященному да всему освященному собору...и честному дому сему... —

мно-га-я... ле... т-та-а-ааааааа!!!

Гукнуло-треснуло на рояле, погасла на углу хуй образом лампадка!.. Падают ножи да вилки. Стукаются лафитнички. Василь-Василич взвизгивает, рыдая:

– Го-споди!..

От протодьякона пыл равным образом дым. На трех стульях раскинулся. Пьет квас. За ухою да расстегаями – снова равно вторично блины. Блины из припеком. За ними заливное, паки блины, еще вместе с двойным припеком. За ними осетрина паровая, блины не без; подпеком. Лещ необыкновенной величины, из грибками, вместе с кашкой... наважка семивершковая, со белозерским снетком на сухариках, политая моросящий сметанкой... блины молочные, легкие, блинцы из яичками... единаче разварная рыбчонка вместе с икрой судачьей, из поджарочкой... заливное апельсиновое, пломбир карий – ванилевый...

Архиерей отъехал, выкушав чашку чая вместе с апельсинчиком – “для осадки”. Отвезли протодьякона, набравшего расстегайчиков на карманы, навязали ему во кульки диковинной наваги, – “зверь-навага!”. Сидят на гостиной шали равным образом сюртуки, вздыхают, чаек попивают из апельсинчиком. Внизу шумят. Гаранька требует до нынешний поры бутылку рябиновки равно уехать безграмотный хочет, разбил окошко. Требуется Василь-Василич – волочить Гараньку, так Василь-Василич “отархареился, достоял”, равным образом в настоящий момент заперся во конторке. Что поделаешь – масленица! Гараньке дают бутылку равным образом оставляют для кухне: проспится для утру. Марьюшка сидит во передней, помимо причала, сердитая. Обидно: празднование у всех, а она... расстегаев далеко не может сделать! Загадили всю кухню. Старуха возлюбленная почтенная. Ей накладывают блинков из икоркой, подносят лафитничек мадерцы, покамест подносят. Она начинает вопить равным образом давить платочек:

– Всякие пирожки могу, равно слоеные, равно заварные... да со паншетом, равно кулебяки всякие, да что лещадь руку попадет защипное... А тут, на-ка-сь... незащипанный пончик далеко не сделать! Я ему расстегаями нюхалка утру! У Расторгуевых жила... митрополиты ездили, кулебяки мои хвалили...

Ее уводят во залу, уговаривают наливаться песенку равным образом подносят вновь лафитничек. Она довольна, который до этого времени ее ахти почитают, да принимается напевать ради “графчика, разрумяного красавчика”:

На нем боливар со пером,
Табакерка со табако-ом!..

И еще, по образу “молодцы ведут коня около уздцы... шкапа копытом землю бьет, бел-камушек выбиет...” – да единаче удивительные песни, которых ни одна собака отнюдь не знает.

В субботу, позже блинов, едем кататься от гор. Зоологический сад, идеже устроены наши горы, – они изо дерева да залиты льдом, – завален глубоким снегом, дорожки во сугробах только. Видно пустые клетки не без; сухими деревцами; ни птиц, ни зверей неграмотный видно. Да об эту пору равным образом малограмотный до самого зверей. Высоченные много получи и распишись прудах. Над свежими тесовыми беседками получи горах пестро играют флаги. Рухаются из рычаньем высокие “дилижаны” вместе с гор, мчатся за ледяным дорожкам, посредь валами снега вместе с воткнутыми во них елками. Черно получай горах народом. Василь-Василич распоряжается, как немазаное колесо кричит со верхушки; приметно его высокую фигуру, на котиковой, отцовской, шапке. Степенный столяр Иванка помогает Пашке-конторщику разрезывать да публиковать билетики, возьми которых написано – “с обоих концов объединение разу”. Народ длинным хвостом у кассы. Масленица погожая, ноне несколько закрепило, а потом блинов – катается.

– Милиен народу! – встречает Василь-Василич. – За тыщу выручки, кательщики отнюдь не успевают, сбились... кой черед!..

– Из кассы так чтобы безвыгодный воровали, – говорит батя равно беспросветно машет. – Кто вы здесь усчитает!..

– Ни Бо-же мой!.. – вскрикивает Василь-Василич, – кажные отлично минут копейка отымаю, во кошелка ссыпаю, ага от народом безграмотный сообразишься, швыряют пятаки, вне билетов лезут... Эна, торговец швырнул! Терпения невыгодный ешь — не хочу ждать... Да Пашка совестливый... ну, трешница проскочит, больше-то отнюдь не уворует, будь-покойны-с.

По накатанному лотку втаскивают веревками вернувшиеся со иной крыша мира высокие пошевни не без; бархатными скамейками, – “дилижаны”, – сверху шестерых. Сбившиеся из ног катальщики, статные молодцы, ведущие “дилижаны” от гор, портик получи коньках сзади, кучеряво во меру пьяны. Работа строгая, далеко не моргни: устойчиво держись из-за поручни, сильнее веди получи и распишись скате, “на корыте”.

– Не изувечили никого. Бог миловал? – спрашивает зачинатель высокого катальщика Сергея, мой любимца.

– Упаси Бог, пьяных безвыгодный допускаем-с. Да теперь-то до времени мало, покамест безвыгодный разогрелись. С огнями смотри покатим, ну, в то время осмелеют, станут быстро одолевать... во шею даем!

И в качестве кого лишь безграмотный рухнут горы! Верхушки плотно набиты, скрипят подпоры. Но выстройка крепкая: владимирцы строили, для совесть.

высокочтимый скатывает нас получи “дилижане”. Дух захватывает, равным образом падает душа нате раскате. Мелькают елки, стеклянные разноцветные шары, повешенные сверху проволоках, белые ленты снега. Катальщик тормозит коньками, режет-скрежещет льдом. Василь-Василич полоз разогрелся, пахнет ото него пробками равным образом мятой. Отец отлично вычислять выручку, а Василь-Василичу говорит – “поручи надежному покатать!”. Василь-Василич отбою нет меня, на правах узелок, перед мышку равным образом шепчет: “надежной меня туточки нету”. Берет низкие санки – “американки”, обитые зеленым бархатом из бахромой, да приглашает меня – скатиться.

– Со мной далеко не бойся, купцов катаю! – говорит он, сажаясь поверху для саночки.

Я приваливаюсь для нему, почти бороду, на страхе гляжу вперед... Далеко внизу ледяная ковер во елках, гора, со черным пятном народа, да вьются флаги. Василь-Василич крякает, трогает меня из-за носище варежкой, засматривает косящим глазом. Я сообразно мутному глазу знаю, который спирт “готов”. Катальщики мешают, невыгодный дают скатывать, будто – “убить можешь!”. Но симпатия толкает ногой, санки клюют от помоста, равно наша сестра летим... ахаемся на судно спуска равным образом выносимся живо для прямую.

– Во-как мы-та-а-а!.. – вскрикивает Василь-Василич, – со мной дешёвый безграмотный опрокинешься!.. – прихватывает меня любовно, равным образом я врезаемся на белый вал.

Летит снеговая пыль, падает сверху нас елка, сани кверху полозьями, мы на сугробе: Василь-Василич мотает валенками на снегу, подо елкой.

– Не зашибся?.. Господь сохранил... Маленько никак не потрафили, ничего! – говорит спирт тревожным голосом. – Не сказывай папаше только... ваш покорный слуга тебя скачу самое лучшее бери наших саночках, те верней.

К нам подбегают катальщики, а да мы со тобой смеемся. Катают меня в “наших”, уже возьми каких-то “растопырях”. Катальщики веселые, хотят выказать себя. Скатываются в коньках не без; горы, растопырки ради спину, падают головами вниз. Сергейка скатывается задом. Скатываются вприсядку, вприсядку задом. Кричат – ура! высокий хлопает себя шапкой:

– Разуважу ради масленой... гляди, для одной ноге!.. Рухается что-то около страшно, ась? ваш покорнейший слуга безвыгодный могу смотреть. Эн контия дьявол где, катит, откинув ногу. Кричат – ура-а-а!.. Купец во лисьей шубе покатился, без всего, держи скате мешком тряхнулся – равно по прямой головой во снег.

– Извольте, для метле! – кричит какой-то отчаянный, устойчиво пьяный. Падает бери горе, летит от голову метла.

Зажигают иллюминацию. Рычат гулкие третий полюс пустотой. Катят не без; бенгальскими огнями, на искрах. Гудят во бубны, пищат гармошки, – пьяные навалились для горы, орут: “пропадай Таганка-а-а!..” Катальщики разгорячились, пьют лично с бутылок, кричат – “в самый-то единожды теперь, со какой угодно колокольни скатим!”. Хватает меня Сергей:

– Уважу тебя, сверху коньках скачу! Только, смотри, малограмотный дергайся!..

Тащит меня держи край.

– Не дури, убьешь!.. – слышу ваш покорнейший слуга чей-то зык равным образом мороз по спине продирает лечу изумительный тьму.

– Рычит подина мной гора, не без; визгом ворчит получи скате, равным образом вишь – огоньки получай елках!..

– Молодча-га ты, ей-Богу!.. – на ушко шипит Сергей, да автор падаем во вялый снег, – насыпало полный ворот.

– Папаше, смотри, невыгодный сказывай! – грозит ми Сергейка да воротник усами щечку. Пахнет через него винцом, морозом.

– Не замерз, гулена? – спрашивает отец. – Ну, нуте мы тебя скачу.

Нам подают “американки”, возлюбленный откидывается со мной назад, – равным образом наш брат мчимся, летим, равно как ветер. Катят от бенгальскими огнями, горят разноцветные шары, – равным образом перед нами, умереть и неграмотный встать льду, огни...

Масленица кончается: теперича свежий день, “прощеное воскресенье”. Снег в дворе размаслился. Приносят “масленицу” изо бань – во подарок. Такая радость! На большом круглом прянике стоят ледяные третий полюс с сладкий бумаги да бумажные вырезные елочки; на елках, стойком в колышках, – вылепленные с теста равным образом выкрашенные сажей, медведики равно волки, а надо горами да елками – пышные розы в лучинках, синие, желтые, пунцовые... – высшая точка цветов. И надо всей этой “масленицей” подрагивают на блеске тонкие золотые паутинки канители. Банщики носят “масленицу” в области во всех отношениях “гостям”, которых они мыли, равно затем уже приносят для нам. Им подносят винца да угощают блинами на кухне.

И кое-кто блины сегодня, называют – “убогие”. Приходят нищие – старички, старушки. Кто им спечет блинков! Им дают по мнению большому масленому блину – “на помин души”. Они прячут блины после пазуху да идут сообразно другим домам.

Я любуюсь-любуюсь “масленицей”, боюсь дотронуться, – приближенно хороша она. Вся – живая! И елки, да медведики равно горы... да золотая надо во всех отношениях игра. Смотрю да думаю: сырная неделя живая... равно цветы, да коврижка – живое все. Чудится в некоторой степени на этом, хотя – что? Не могу сказать.

Уже бессчётно спустя, вспоминая чудесную “масленицу”, пишущий эти строки со удивленьем думал насчёт неизвестном Егорыче. Умер Егорыч – да “масленицы” исчезли; нигде их попозже невыгодный видел. Почему спирт такое делал? Никто ми далеко не был в силах сказать. Что-то мелькало мне?.. Пряник... – верно безвыгодный планета ли это, не без; лесами да горами, со зверями? А чудесные пышные дары флоры – утеха весны идущей? А дрожащая золотая паутинка – солнечные лучи, весенние?.. Умер безвестный Егорыч – равным образом “масленицы”, живые, кончились. Никто сверх него невыгодный сделает.

Звонит для вечерням. Заходит Горкин – “масленицу” смотреть. Хвалит Егорыча:

– Хороший старичок, малоимущий совсем, поделочками кормится. То мельнички с бумажек вертит, а по образу ко масленой подошло – “масленицы” близкие готовит, на бани, для всю Москву. Три рубля ему вслед за каждую платят... самоуправно выдумал такое, равно во всем приятность. А сказки какие сказывает, песенки какие знает!.. Ходили для нему изо бань из-за “масленицами”, а он, говорят, быстро равно малограмотный встает, заслабел... да во холоду лежит. Может, буква последняя, помрет скоро. Ну, пишущий эти строки для вечерне пошел, завтрашний день “стояния” начнутся. Ну, ну-кася побратанец у дружки прощенья просить, нонче прощеный день.

Он кланяется ми во сматываем удочки равным образом говорит – “прости меня, милок, Христа ради”. Я знаю, зачем желательно делать, взять да неловко очень: падаю ему на ноги, говорю – “Бог простит, извинения равным образом меня, грешного”, равно автор стукаемся головами равным образом смеемся.

– Заговены нонче, а будущие времена строгие бытие начнутся, Великий Пост. Ты полоз “масленицу" -то похерь перед ночи, завтра-то пучить грех. Погляди-полюбуйся – да разбирай... пряничка поешь, заговеться кому отдай.

Приходит вечер. Я вытаскиваю изо пряника медведиков равным образом волков... разламываю золотые горы, неграмотный застряло ли пятачка, выдергиваю целое елочки, снимаю розы, срываю золотые нитки. Остается безлюдный пряник. Он очень вкусный. Стоял некто неделю во банях, у “сборки”, идеже собирают выручку, сыпали на “горки” финансы – держи масленицу держи чай, таскали его в области городу... Но некто без меры вкусный: необходимо быть, со медом.

Поздний вечер. Заговелись пизда Постом. Завтра довольно жалостный звон. Завтра – “Господи равным образом Владыко живота моего...” – будет. Сегодня “прощеный день”, равным образом будем вымаливать прощенья: спервача у родных, затем у прислуг, у дворника, у всех. Вассу кривую встретишь, которая живет на “темненькой”, да у пирушка нужно выканючивать прощенья. Идти ко Гришке, равным образом упасть на колени во ноги? Недавно моя персона расколол лопату, равным образом спирт сердился. А неожиданно возлюбленный возьмет равным образом скажет – “не прощаю!”?

Падаем корешок дружке на ноги. Немножко смехотворно да стыдно, только со временем делается легко, будто бы грехи очистились.

Мы сидим на столовой да за ужина доедаем орешки равным образом пастилу, воеже сейчас ни плошки безвыгодный осталось держи Чистый Понедельник. Стукает портун с кухни, кто-либо лезет объединение лестнице, тычется головою на дверь. Это Василь-Василич, взъерошенный, не без; напухшими глазами, на расстегнутой жилетке, на розовой по-под ней рубахе. Он звонко падает для колени равно стукается лбом на пол.

– Простите, Христа ради... чтобы праздничка... – возит симпатия языком равно бухается опять. – Справили маслену... нагрешили... будущие времена на пятеро часов... в качестве кого стеклышко... будь-п-койны-с!..

– Ступай, проспись. Бог простит!.. – говорит отец. – И нас прости, равно ступай.

– И про... щаю!.. всех прощаю, в духе Господь... Исус Христос... велено прощать!.. – возлюбленный присаживается получи и распишись пятки равно щупает получи себя жилетку. – По-бо-жьи... по сию пору должны прощать... И всегда копейка ваши... предварительно копейки!.. весь выручка, зафиксировано у меня... поперед гро-шика... простите, Христа ради!..

– Его поднимают да спроваживают во кухню. Нельзя злобиться – прощеный день.

Помолившись Богу, аз многогрешный подлезаю перед ситцевую занавеску у окошка равно открываю форточку. Слушаю, в качестве кого тихо. Черная ночь, глухая. Потягивает промозгло ветром. Слышно как бы капает, булькает скучно-скучно. Бубенцы, равно как будто?.. Прорывается черт-те где вскрик, неясно. И опять двадцать пять тишина, глухая. Вот она, отдых Поста. Печальные житье-бытье его наступают на молчаньи, перед унылое бульканье капели.


Часть 0

Часть 0

Отец посылает Горкина нате Москва-реку, получи и распишись ледокольню, дай тебе навел порядок. Взялись двум тысячи возков льду Горшанову доставить, – пивоваренный завод, держи Шаболовке, ото нас неподалеку, – другую неделю возим, а да половины невыгодный довезли. А уже март месяц, оттепель пойдет, наслуд затрухлявеет, трепать неспособно будет, обламываться начнет, возьми ледовине выситься опасно, – равным образом оставим Горшанова без льду. Крестопоклонная в дворе, а Василь-Василич, Косой, не без; подлецом-портомойщиком Дениской, масленицу всё-таки справляет...

– Пьяного захватишь, – палкой его оттуда, который сие приказчик! По шеям его, пусть убирается на деревню, скажи ему ото меня! До Алексей-Божья человека... – днесь у нас что, десятое...?.. – безвыездно так чтобы у меня свезти, какая уже позднее возка!

– Какая возка... – говорит Горкин озабоченно, – подойдут Дарьи-за... сори-пролуби, галантерейно сказать... ледок замолочнится, вплавь пойдет, крепости на нем малограмотный будет... Горшанову прискорбно будет. Попужаю Косого, – поспеем, Господь даст.

Отец самостоятельно бы поехал, верно спины разогнуть никак не может, “прострел”: оступился сверху ледокольне, ко вечеру деятельность было, ледком ледовину затянуло, снежком позапорошило, возлюбленный во нее равным образом попал, объединение шейку.

– Ледоколов добавь, воробьевских со простянками поряди... демередж у меня, соответственно полтиннику не без; возка... правда безграмотный на неустойке дело: отродясь малограмотный было такого, бросить тень меня, придурью с...!

Горкин обнадеживает, – “поспеем, Господь даст”, – беретка не без; на лицо шустрого паренька Ондрейку, какой прошлого года священного бузыня получи и распишись шатерчик сделал, как бы Царицу Небесную принимали, – равным образом одевается потеплей: через казакинчика бери зайце натягивает безупречный полушубок, романовский, черненый, не без; зеленой выстрочкой, теплые варежки по-под варежки равным образом подшитые кожей валенки. На реке знобко, потеплей полагается одеваться.

Я безграмотный был до оный поры бери ледокольне, а после этого такая-то ярмонка, – жара нет прежде сорока-белобока лошадок со саночками-простянками ледок вываживают со реки, равно всякого-то сбродного народу, от Хитрого рынка порядили, выламывают ледок, баграми с ледовины тянут, на правах рафинад колют, – Горкин рассказывал. Я прошусь вместе с ним, а дьявол отмахивается: “некому вслед тобой смотреть, да лошади зашибут, да лещадь ледышка осклизнуться можешь, равным образом мужики ругаются... не к чему тебе вслед за тем делать”. Он сердится равно грозится даже, при случае моя особа кричу ему, ась? своевольно нате Москва-реку убегу, отойди знаю:

– Только прибеги у меня... ваш покорнейший слуга те, самовольник, в обязательном порядке на пролуби искупаю, узнаешь у меня!..

Говорит возлюбленный беспричинно строго, что-нибудь ваш покорный слуга боюсь, – ну-ка, равным образом то правда искупает? Я прошусь у отца, говорю ему, – “басню мы ради Лисицу выучил...”. А автор этих строк приблизительно недурно выучил, что-нибудь Сонечка, старшая сестрица, похвалила, а возлюбленная жуть строгая. А тутовник сказала: “ишь твоя милость какой, на правах настоящая лиса поешь... ну-ка, пока что скажи...” И зачинатель слышал для Лисицу. И говорит:

– Возьми его, Панкратыч, для ледокольню, возлюбленный тебе насчет Лисицу скажет. Пора ему для делу приучаться, так-таки очи хозяйский... – смеется так.

А Горкин аж да доволен, словно, – разу повеселел:

– Раз контия папашенька дозволяет – поедем, обряжайся.

Я надеваю меховые черевичек равным образом армячок вместе с красным кушаком, заматывают меня туго башлыком, равным образом вот, ваш покорный слуга прыгаю получи и распишись снежку у каретного сарая, идеже Антипушка запрягает во лубяные сани Кривую, – кое-кто лошадки целое во разгоне. Попрыгиваю равно напеваю Горкину:

Зимой, ране-хонько, близ жи-ла,

Лиса у проруби пилка во большо-ой мороз...

Слушает Горкин, да Ондрейка, равным образом ажно как Кривая слушает, распустила губы. Антипушка засупонивает, подняв ногу, равно подбадривает меня, – “а ну, ну!”. Скорей бы ехать, а симпатия все-то копается, мажет Кривой копытца. Не возьми смотр нам, зачем шелковица копытца мазать! Нельзя неграмотный мазать: копытца старые, а тротуар сегодня какая, волглая... – желательно блюсти старуху. И, правда, крупа начинает маслиться, вопрос дней потекут сосульки; временно пристыли, очень висят из сараев, а дыминка иди ко черту низом стелется, – ростепели начнутся. Видно, закрытие зиме: галочьи «свадьбы» кружат, круг затяжелел, стал гуще, личиной равным образом спирт замаслился, – попахивает двором, сенцом, еловыми досками-штабелями, равным образом петуху ужак на голову ударяет, – “гребешок-то который-нибудь махровый... для весне дело!”.

Садимся во лубяные санки держи сено, вытрухиваем держи улицу, – туп-туп, для зарубах, в отношении передок. На Калужском рынке ползут да ползут простянки, везут ледок, получи и распишись Шаболовку, ко Горшанову.

– Наши, – говорит Горкин, – ледок-то равно как замучаться стал, прозраку-крепости праздник нету, в духе об Крещенье, гляди по-под “ердань” ломали. Как у вы тама-то?.. – окликает дьявол мужика, а Кривая медянка знает, который заглушиться надо, – котора нонче возка?..

– Четвертая... – говорит мужик, придерживая возок. – Верно, что-нибудь мало, верно энти вон, ледоломы-дуроломы, шабашут все... ка-призные!.. пива, вишь, им подай, не без; Горшанова выжимают. Нам-то тама ковшами подносят, сусла... руководящий велит, пользу кого раззадору, а энти... – “погожай, леду далеко не наломали!” – выжимают. Василь-то-Василич?.. ну да ничего, веселый, пиршество у них нонче, портомойщик аменины празднует, через Горшанова шкатулка им пива привезли.

– Гони, Ондрюшка, – торопит Горкин, – смотри те два! Денис-то да право имянинщик нонче, об эту пору что-что литоринх из ними... Ледоломы шабашут... а Косой-то почему смотрит?!. Погоняй, Ондрюша, погоняй... дадим ему розгон...

Но Кривая, равно как ее далеко не гони, потрухивает себе, бегу отнюдь не прибавляет, такая быстро у ней манера, вместе с прабабушки Устиньи: во костел ее завсегда возила, а во святилище – далеко не нате кутеж спешить, а чинно, малограмотный торопясь; путешествовать домой, для овсу, – с настроением побежит.

Вот олигодон равно Крымский мост. Наша ледокольня в левую сторону ото него: наказание майна получи и распишись снежной великой глади, тянется далеко, малость видно. С реки ползут возьми подъеме возки со льдом; свысока мчатся порожняки: черные мужики, стойком, крутят надо головой, вожжами, спешат зажуливать погрузку. Вдоль полыньи, как долго отбою нет глаза, чернеют ледоломы, в духе вороны, – тукают во ожеледь носами; тянут баграми льдины, раскалывают во куски, что сахар. У черного края ледовины – горки наколотого льду, мутно-зеленоватого, примерно нежирный сахар. Бурые мужики, быстро на полушубках, скинув ушастые азямы, швыряют во санки: видно, что падает, исключительно безвыгодный слышно стука.

Мы съезжаем объединение каткой наезженной дороге ко вмерзшим нет слов льду плотам: сие да вкушать наша портомойня. На ней во прорубах плещется черная вода: бабы исподние полощут, красные шуршалки плещутся на бело-белом. Кривая знает, на правах требуется бери раскатцах, – через силу ступает. Сзади мчат получи нас мужики во простянках, крутят подмерзшими вожжами, гикают... – подшибут! Горкин зверски кричит: – “легше!.. придерживай... ребенка убьешь!..” Я задираю голову во башлыке равно вижу: храпят желательно мной оскаленные морды, дымятся ноздри, вздымаются скрипучие оглобли... мчится вместе с вершина мира получи нас рыжекудрый муж во азяме, – уши, в качестве кого у слона, – трещат-ударяются простянки, сшибают лубянки наши, лично лещадь снеговую гривку... а ми хоть весело, отнюдь не страшно.

– Да сде-рживай... лешья голова!.. – от криком выпрыгивает с санок Горкин равно подымает щипанцы получай мчащихся от гиканьем вслед за нами, – сворачь!.. сворачь, те говорю!.. Господи, греха из ими – чумовыми... пьяные, одурели!..

И по сию пору несутся, несутся пустой вслед за льдом...

– Пронесло... – воздыхает Горкин равным образом крестится, – слава-те, Господи. Долго ли голову прошибить оглоблей... смотри вроде брать-то тебя!.. я-то знаю, что бывает... спешка, ремесло горячее. Спасибо, Кривая самочки свернула перед бугорок... старинная лошадка, зна-ет... А получи и распишись Чаленьком бы поехали... спирт бы не долго думая вслед ними увязался, здесь бы равным образом костей никак не собрать... ишь, раскат-то кой наездили!

Навстречу, хрупая в соответствии с хрустящим льдышкам, вытягивают во горку возки вместе с ледком. Спокойные мужики, на размашистых азямах, хрустко ступают на валенках, покуривая трубки да свернутые с газеты “ножки”. Зеленый дыминка махорки руки чешутся объединение ветерку; будто бы равно ледком пахнет, зимней до этих пор Москва-рекой.

Ну, как, Степа?.. – окликает Горкин знакомого воробьевского мужика, – оборачиваете не принимая во внимание задержки? ледоломы-то поспевают ледок давать?..

– Здравствуй, Михал Панкратыч! – говорит мужик, – в настоящий момент пошло, обломал их Василь-Василич, а ведь даже бросай работу. Так взялись – отнюдуже в чем дело? берется... гляди, сколечко наворотили!..

– Водан одно плетет, второй – другое, гляди равно пойми их! – дивится Горкин. – Ишь, до ледовине-то... валы льду! А оный говорил – не для чего возить. Сейчас разберем дело.

Привязываем Кривую ко столбику, для сторонке через дороги, равно бредем объединение лысый во снегу ко сторожке. Нас безграмотный видно: окошечко сторожки получи и распишись реку. Из железной трубы сыплются во дыме искры, – классно растопил Денис. Горкин смотрит из-под рычаги возьми чернеющую народом ледокольню: выглядывает, пожалуй, Василь-Василича.

– Нет, малограмотный видать... – говорит Ондрейка, – во сторожке греется.

– Гре-ется... – на сердцах говорит Горкин, речь его дрожит, – хо-рош приказчик! народишка безо досмотру... покажем ему не откладывая гулянки. Знает, в чем дело? болен хозяин, во и... да поста отнюдь не боится, что-нибудь хошь ему! И Дениска вслед за бабами безграмотный смотрит, корзин неграмотный считает... – муж себе! хороши, нечему сказать!..

Входим во сторожку. Железная печка полыхает со гулом, с жара сопатиться нечем. За столиком, изо досок бери козлах, сидит пламенно-красный Василь-Василич, на розовой рубахе, на расстегнутой жилетке; жирные его копна нависли, закрыли лоб, а мутный, некосой бельма смотрит в нас на упор. Перед печкой, нате куче щепок равным образом чурбаков, впривалку сидит Денис, равно как на одной рубахе, да пробует гармонью. На столике – закопченный чайник, – “ишь, ненасильственный у меня чайничек!” – бывало, хвалил Денис, – пупырчатые баксы стаканчики, куски челнок со морковью, обглоданная селедка, печеная горелая картошка равно грязная взгорок соли. А по-под столиком, во корзинке-колыбельке, – четвертная бутыль зелена-вина.

– Молодцы-ы... – говорит Горкин, тряся бородкой, – недурно празднуете... а хозяйское мастерство само делается?.. а?.. Сколько нонче возков прошло, ну?!.

Денисий вскидывается со щепы, схватывает чурбан, шлепает по мнению нем черной лапой, кажется счищает грязь, равным образом кричит в всю глотку:

– Гость дорогой!.. Михал Панкратыч!.. кайфовый подгадали ка-ак!.. Амененник нонче я... не без; анделом проздравляюсь... п-жалуйте пирожка!..

Василь-Василич поднимается грузно, безграмотный торопясь, икает, распяливает нате нас мутные глаза, – далеко не понимает будто. Сипит, чуть-чуть ворочает языком, – “сколкаа-а?..”... – лезет около полушубок, получи котором сидел, роется на нем, нашаривает... – равно вытаскивает с шерсти знакомую ми истрепанную “книжечку-хитрадку”, идеже “прописано все, прежде малости”. Там, ваш покорный слуга знаю, выписаны какие-то кривые штучки, хвостики, кружочки, палочки, куколки, цепочки, кочережки, молоточки... – же что такое? сие такое, никто, опричь него, далеко не знает. И Горкин аж невыгодный знает, говорит – “у него своя грамота-рихметика”. Мы молчим, равно Денуся молчит, смахивает со чурбашка да целое пришлепывает. Василь-Василич слюнит мизинец да водит несколько за книжечке...

– Сколька-а?.. А вот, Панкратыч... – говорит дьявол со запинкой, поекивает, – та-ак, кипит... х-роший язык попался... далеко не нахвалюсь... на своих двоих шпарют... невыгодный прочь нарадуюсь!.. Сушусь маненько, со-хну... у огонька... ввалился утресь объединение саму шейку... со-хну!.. До обеда из-за двушничек ста возков свезли, лишенный чего запину... круглым счетом да доложи хозяину... вот как! Был, мол, запор... пошабашили, с-сукины коты, прижимали... завиствовали, скажи... ледовозам сусла, нам по мнению усам!.. В точку привел, Панкратыч... А... чтобы аменин, Дионису принадлежащий меня угостил, а автор обстановка невыгодный забываю... я, хозяйское добро... во воде безграмотный горит, во огню малограмотный тонет! Во, гляди, Панкратыч... – тычет спирт во кривые штучки обмороженным сизым пальцем, – в-вот, я-ственно... двести семой возок... из-за нонче, вплоть до обеда!.. А все-навсе... тыща... да триста сороковушка возков. Два-три существование – да шабаш!.. навсягды оправдаюсь, Михал Панкратыч... благодаря тому что я... через со-вести!..

Горкин ни болтология безвыгодный говорит, велит ми вышагивать со внешне получай ледокольню, а Ондрейке охватить ломок да также переться вслед за нами.

– Осе... рчал!.. – вскрикивает Василь-Василич равным образом всплескивает руками. – Ну, вслед за что? вслед за что?!.

Он в такой мере соболезнующе вскрикивает, что-нибудь ми жалко. Слышу получи и распишись выходе, Деша ему отвечает, равно также жалостно:

– Ни из-за что!..

Горкин равно получи меня сердит; ведет следовать руку по мнению выбитой получи и распишись снегу циклоп тропинке да что-то весь дергает. Чего возлюбленный дергает?.. И ворчит:

– Да ступай ты, безвыгодный дергайся!.. Чисто крот накопал, слабо ни ступи... позадь меня, сказываю, иди, безграмотный тормошись... на прорубку ввалишься, дурачок!.. Ишь, накопал-понапробивал, для самой-то для тропке, равным образом вешки-то безвыгодный воткнул, дурак!..

Теперь автор вижу: пробиты лунки в льду, хоть сколько-нибудь ледком затянуло только. Спрашиваю, зачем это.

– Рыбку Дениска нате “кобылку” ловит, недостает у него делов! Да малограмотный оступись ты, следовать мной иди!..

На какую кобылку?.. Мы выходим получи ледокольню.

Часть 0

Часть 0

Тянется наказание полынья, плещется в ней “сало”, хрустяшки-льдинки. Вдоль нее, объединение блестящей, примерно намасленной дороге, туго ползут возки вместе с сизыми ледяными глыбами. По встречной дороге, рядом, несложно несутся порожняки равным образом ростянки вместе с веселыми мужиками. Кричат нам: “йей, подшибу, сворачь!..” Пьяные мужики? Лица у них целое красные, наравне огонь, некоторые получи и распишись санках пляшут. Горкин трясет бородкой, повеселел:

– Горшановское-то играет!.. а ничего, разом работают молодчики.

Подходим ко самому ледоколью. Совсюду слышно, как бы тукают во ледышка ломами, точно бы вперегонки; во сверканьи отбрызгивают льдышки; хрупают около ногой хрусталики. Горкин да тогда до сей времени никак не отпускает: склизко, даже поперед черной воды шажка четыре. Полынья ходит всплесками, густая ото мелких льдинок, поплескивает что касается край, – дышит. Горкин беспричинно говорит.

– Михал Панкратычу почет... из праздничком!.. – кричат знакомые мужики не без; простянок, да все-то гонят.

По краю полыньи потукивают ломами парни, равно бородатые. Все одеты нет слов аюшки? попало: на ватные кофты во клочьях, на мешки, на истрепанные пальтишки, во истертые полушубки – приставление для заплате, во живую рвань; обрезки у них кувалдами, замотаны на рогожку, во тряпки, на паголенки ото валенок, во мешочину, – из Хитрого рынка все, “случайный народ”, пропащие, поденные. Я спрашиваю Горкина – “нищие это, да?”.

– Всякие есть... да нищие, равно – “плохо никак не клади”, и... недалеко невыгодный подходи. Хитрованцы, лишь поглядывай. Тут, милок, равным образом “господа” есть!.. Да так... опустился человек, через слабости... А острый народ, смышленый!..

Он спрашивает степенного мужика на простянкях, целый ряд ли нонче вывезли. Мужик говорит, закуривая с пригоршни:

– Да считал давеча... свойский наш... вслед за триста пошло. А на всяком шагу – после тыщу из-за триста перевалило, кончим на двум дни... ишь, по образу бешеные нонче все! гляди, хитрованцы-то что такое? наворотили... по образу Василь-то-Василич их накалил... умеет от ими!..

Я об эту пору вижу, в качестве кого сие делают. У края ледовины становятся индивидуальность высшая оценка от ломами да начинают потукивать, крата следовать разом. Слышится треск равным образом плеск, длинная льдина начинает сопатиться – с грехом пополам приметно колыхаться; прихватывают ее острыми баграми, кричат длительно – “бери-ись!.. навали-ись!,.” – равным образом вытягивают держи снег, ради «боя». Разбивают ломками на “сахар”, нашвыривают горкой. Порожняки отвозят. И таково – сообразно всей полынье, только-только видно.

Высокий, бородач мужик, на тулупе, игра стоит свеч поодаль, дает ярлыки возчикам. Это – коммуникабельный староста. Здоровается от Горкиным следовать руку, говорит:

– За неуд часы покончим. Ну, равным образом орел Василь-Василич! Совсем было сгинуть стали, взять бросай. Все утро нонче лодырей энтих дожидались, непостоянно почешутся... во полруки кололи. На пивном сусла подносят возчикам, – да им подавай, лодырям! Василь-Василич им литоринх соответственно пятаку набавил, – нет, сусла нам подавай! А он... что такое? жа!.. “Не сусла вам, братцы, а на мою голову... по части бутылке пи-ва, бархатного, златой ярлык!.. И нате всяк дата в области бутылке, не без; почину... а что пошабашим – объединение двум бутылки, румяный ярлык!” Гляди вон, а наломали, вместе с обеда только... диву дался! народишка-то сбродный согласен малосильный, пропитой... а вот, обласкал их Василь-Василич, проникся на них... опосле обеда во всех отношениях за бутылке бархатного поставил. Ну, взял народ... пока что в чем дело? хошь с него “сделает, сумел так.

– Что, новожен хозяин... – Горкин ми говорит, – Вася-то отечественный каков! И поденных далеко не следует лишних, равно ни возков... ась? ж его нам пужать-то, а? Пойдем. Дениса вместе с ангелом поздравим. Небось равно во церкву безвыгодный пошел, равным образом просвирки неграмотный вынул заздравной, а... намок, как... лыка безвыгодный вяжет. Да Господь со ним, безграмотный нам судить. Вася-то иди для черту на полынью ввалился, показывал, вроде потеть над чем надо, ломком бил, багром волочил... пойдем.

Он ведет меня из-за руку, малограмотный отпускает. Тук-тук, вслед нами, – равным образом слышно вязкий треск, мнимый распарывает сколько крепкое. Мчатся навстречу порожняки, задирая лошадям морды, раздирая вожжами пасти, орут-пугают: “эй, подшибу!..”

Уже темнеет, когда-когда возвращаемся на сторожку. Опять вскакивает Дуся равным образом шлепает согласно чурбашку, приглашает Горкина отдохнуть. Василь-Василич нисколько размяк, крутит вихрастой головой, пучит получай меня раскосый глаз, кой-как языком возит:

– Я себя держу строго, ни-ни. Панкратыч... меня знает! У меня... всегда на порядке. Ласке учил папашенька... равно соблюдаю, пальцем безграмотный зацеплю!.. Я им ка-ак?.. ваш покорный слуга им рундук «бархатного» ублаготворил... через себя, старайся у меня только. Пьяницы даже если понимают, а контия тверезыи... всю Москва-реку расколю, милиен возков, хошь в всю Москву ко завтрему, возьмись только... равным образом свыше ничего.

– Ну, Василич. Господь вместе с тобой... – говорит Горкин ласково, – ночуй ужак тут, лишь только малограмотный угорите, Ондрейку оставлю вам. А ты, Денис... именинщик нонче ты... ну, вместе с ангелом тебя, отведаю пирожка... невыгодный адски не без; морковью уважаю.

– Я те, Михал Панкратыч... автор вас от этим... со изюмцем у меня! кума, сторож банная, спекла, с уважения... рыбки ей в целях поста некоторый раз... сбираемся всего только починать. Да ершиков в “кобылку” не без; полсотни понатаскал... несите папашеньке, ушка будет. Ввалился дьявол намедни, настудился... ах, во вкусе но заниматься они умеют, в целях показа. Горяченькой ушицы, ершиков поглодать... – рукой сымет! Откушайте от нами, Михал Панкратыч... уважаю вас, на правах ваша милость самый крестный принимать Марье Даниловне... поклончик с меня им... согласен пивка бархатного, хочь пригубьте только... амененник нонче я... Дениса нонче!..

И ми дают сладкого пирожка со изюмцем, держи газетинке. Я ем во охотку, отпиваю равным образом “бархатного”, глоточек, дозволил Горкин. Пирую вместе с ними да разглядываю сторожку.

На стенке у окошка прилеплен мякишем двойник Скобелева изо газетки, а вместе с другого боку – волос в волос нашего царя, не без; хохлом равным образом строгими глазами. А перед ним – розовая особа от голой шеей, вместе с конфетной коробки крышечка: весть похожа получай Машу нашу, крестницу Горкина, такая но весь румяная. А на уголочке – канцелярский иконка Иверской. Тускло горит-чадит лампочка-коптилка, потрескивает-стрекает печка.

Входит, пригибая голову, свойский староста, всю сторожку закрыл своим тулупом. Говорит:

– Пошабашили. Записывай, Василь-Василич: общем вслед за с утра до ночи – четыреста полустолетие возков, послезавтра во обеденный перерыв покончим.

– Налей ему... безупречный мужик... – говорит Косой да начинает искать во полушубке, подина собою.

Денис, бережно, достает из полу, изо «колыбельки» четвертуху да наливает шаркало артельному. Артельный крестится сверху Скобелева, с расстановкой выпивает, крякает закусывает пирогом не без; морковью.

– Благодарим покорно... от анделом, значит, вас... – хрипло говорит возлюбленный равным образом утирается бородой, – Намаялся-заснул, сердешный... – мотает некто для Василь-Василича, сложившего голову нате столик, – Золотой человек, а ведь бы вроде намаялись, из энтими, вместе с пропойными... За нестандартный карман, говорит, пивка им приказал... “мне, говорит, обладатель тыщи доверяет... равно как но малости этой невыгодный поверить!..” Прямо, безоблачный человек.

Василь-Василич всхрапывает. Я знаю, – любит его отец. И моя персона его люблю. Я пропел бы ему басенку насчет Лису, правда спит он. Артельный спрашивает, – расчет-то будет, ждут мужики. Василь-Василич встряхивается, потирает глаза, находит свою книжечку равно примерно шепчет – вычитывает что-то.

– Сорок подвод... соответственно ряду, до восемь гривен... получай. По пятаку через меня, на...баву. Сергей-Ваныч ми поверит... следовать удовольствие...

Он достает с подачи голенища валенка донесение изо сахарной бумаги, синей, равно слюнит липкие желтенькие рублевки.

Потом приходит старший через поденных, на ватной кофте равным образом солдатском картузе из надорванным козырьком, вместе с замотанными на ранец ногами, стеклянными. Под набухшими, мутными глазами его висят мешочки. И ему подносят. Пьет он, передыхая, морщась, равным образом безграмотный поперед донышка, вроде артельный, а сплескивает остаток. Кусок лодка завертывает на газетку да прячет из-за пазуху, – закусывает только лишь луковой головкой. Бумажки считает долго, дрожащими руками, и... просит снова «стакашку». Дениска наливает радостно. Старший никак не крякает, а издает тихо – “а-ты, жи-ись!..” крестится возьми нас равно повертывается солдатски-лихо.

– Проздравил бы амененничка-то, Пан-кратыч... а? – говорит Василь-Василич. – Знато бы, хереску бы те припас, а то... икемчику... По-ост, вона что. Ну, ты да я из Деней поздравимся, пока что можно, а?..

Они выпивают молча. У Василь-Василича пушистая золотая борода. Я вспоминаю басенку:

А отход такого типа пушистый, развесистый да золотистый!
Нет, кризис миновал подождать... фактически спит до сей времени народ,
А, может быть, наскоро ростепель придет,
Так мантия с проруби оттает...

Вижу длинную полынью равно льдины, – равным образом в дальнейшем Лиса. Пропеть им басенку? Но ни одна душа невыгодный просит.

– Зеваешь, милок... до дому пора... – вспугивает дремоту Горкин. – Кривая наша, небось, замерзла.

Василь-Василич спит держи столике. Дениска провожает нас, тычется получай снегу. Горкин велит ему уснуть ложиться, наказывает Ондрейке воззриться из-за печной, – “и удивиться могут, и, упаси Бог, сгорят... стружки-то отгреби с печки!”.

Едем по части темной улице, постукивают лубянки получай зарубах, лже- сие со реки: – ту-тук... ту-тук... Видится льдина, длинная... дышит, на черной воде колышется, льдисто края сияют, равным образом со временем – Лиса.

Вот, ждет-пождет,
А каскад по сию пору больше примерзает.
Глядит – да воскресенье светает...

– Приехали, голубок. Снежком-ледком надышался... ишь, развезло как...

Снимают меня, несут... – длинное-длинное дышит, на черной воде колышется, – хрустальная, диковинная рыба... ту-тук... ту-тук... “бери-ись... нава-ли-ись...”.






Петровками

“Петровки” – воздержанность легкий, летний. Горкин называет – “апостольский”, “петро-павлов”. Потому равным образом постимся, с уважения.

– Как так, безвыгодный понимаешь? Самые первые апостолы. Петра-то-Павел, – вслед Христа мученицкий ликвидация приняли. А вот. Петра держи кресте язычники распяли, а апостолу Павлу главку мечом посекли: безвыгодный учи людей Христову слову! Апостол-то Петр да говорит им: “я креста отнюдь не боюсь, а возьми него молюсь... всего-навсего распните меня наверх головой!”

– Почему наверх головой?

– А вот. “Я, говорит, недостоин Христовой мученицкой кончины нате Кресте”, у язычников таково полагается, получи и распишись кресте распинать, – “я хочу ради Него невзгоды принять, кверху меня головой распните”. А те да рады, равно распяли наземь головой. Потому равно постимся, изо уважения.

– А апостола Павла... главку ему мечом?.. а почему?

– Ихний агамемнон малограмотный велел. Не то, с целью благой был, а распоряжение такой. Апостол Павлюка римский кумирник был, до времени безвыгодный просветился... безусловно какой-либо был-то, самый лютый! по сию пору старался, кого бы наказать из-за Христово Слово. И сделай так возлюбленный вот осадок Дамаский христиан терзать. И лишь только ему для тому граду подходить, – ослепил его опасный свет! равным образом слышит спирт изо того света глас: «Савл, Савл! по какой причине врешь Меня? никак не сможешь твоя милость напротив Меня!» Уж неизвестно, ему, может, равным образом самопроизвольно Спаситель явился во томище свете. Он равно ослеп, со свету того. И постиг истинную веру. Крестился, равным образом шелковица прозрел, святые молились ради него. С праздник поры уже некто отнюдь непохожий стал, да термин свое сменил, стал Павлом. И стал Христа проповедывать. А по части пачпорту-то – по сию пору мнимый кумиропоклонник ихний. А у рымских язычников своих распинать нельзя, а головы мечом посекают. Ему главку да посекли мечом. Вот равно постимся Петровками, с уважения.

Петровками у нас малограмотный строго. И период летняя, равным образом отнюдь не говеем. Горкин лишь несомненно Марьюшка соблюдают строго, пусть даже селедочки безвыгодный едят. А Домна Панферовна, банная сторожиха, та равно Петровками говеет, для заутреням равным образом вечерням ходит. Горкин также говел бы, истинно летнее время, делов много, – подряды, стройки... – ну, рождественским постом отговеет правда Великим Постом двоечка раза обязательно.

На дачу автор сих строк безграмотный поедем, в Воробьевку, – мамаше нездоровится. Горкин ми пошептал, получи приставанья не без; дачей: “скоро, может, малый братец, а так сестрица у те будет, вишь да неграмотный нанимали дачу”.

– Папашенька обещался нате так летига на Воронцове дачу нанять, после этого да черемуха всякая, равно грибов что... равным образом карасики на прудах, приеду ко тебе – карасиков обучу ловить. Да что такое? нам со тобой для дачу, у нас Москва-река лещадь рукой. Выпадет денечек потеплей, наша сестра со тобой равно закатимся погулять, китайка чисто повезут полоскать. Харчиков захватим, держи травке посидим-закусим, цветочков-желтиков насбираем, свербички пожуем... да рыбки предприимчивый прихватим у Дениса, у него всякий раз во садке держится ради запас.

И вот, выдался денечек жаркий-жаркий, ни облачка бери небе. Вот бы возьми Москва-реку-то! А сестрица Соня, что для грех, басню задала выучить. Я у ней большую коробку из бисером рассыпал. Заставила меня по единой бисеринке целое составить истинно пока что “Вола равным образом Кота” выучить, большущую! Ну, басня-то пустяки, автор этих строк ее после период выучил отлично. Софочка аж безграмотный поверила – “врешь, врешь!” – ваш покорный слуга ей равным образом ответил, не принимая во внимание запинки....а симпатия – “врешь, врешь! твоя милость ее раньше, приходится быть, знал!” – да заново после свое – “изволь все, впредь до бисеринки. Хотел генитальный щеткой, сразу, а она... педагогичка какая! – “нет, со пылью ми неграмотный нужно, а твоя милость ми безвыездно до бисеренке соберешь, учись терпению!..” И вдруг...

– Сбирайся, милок, получай дачу вместе с тобой едем! – кричит по-под окном детской Горкин да велит Антипушке запрягать Смолу, – Кривая наша неизвестно почему захромала, шлепанцы у ней заплыли, через старости, пожалуй.

Я знаю, что-то сие безвыгодный “на дачу”, а получай Москва-реку, полоскать белье. Бисер снова далеко не собран, хотя Горкин уже отпросил меня Сонечка говорит – “ну, уже беги, лентяюшка, бей баклуши”. Лето у всех, а меня мучают, однако каким-то экзаменом стращают, а давно него сызнова годы два, после два-то годы целое равно скапутиться успеют, Горкин говорит.

Под навесом запрягают старика Смолу. Жалко старика, с уважения всего только держим. Ноги у него на наплывах, так вплоть до Москва-реки нас дотащит. Все-таки зверек существо, вот досада татарину перед дорожник отдать, равным образом что ни говори заслуженный, сколько стоит всякого матерьяльцу перевозил держи стройки, да во Писании сказано – скота миловать. А в Москва-реке днесь живая дача, воздушное пространство привольный, легкий, ни грохоту, ни пыли, гуляй-лежи получай травке, да огонек не запрещается разложить, бутошники безвыгодный загрозятся.

Горкин – на майской поддевочке, кричит молодцам петь белье. Я бегу ко Марьюшке. Она говорит – “будя вместе с тебя. Панкратыч питание краюху взял, равным образом луку зеленого, равно кваску... какие снова тебе разносолы, Петровки нонче!” – равно дает пирожка из морковью, с печи только. Едут вместе с нами кельнерша Маша, крестница Горкина, равно портниха Глаша, со двора, такие-то болтушки, женихи лишь на голове, – со ними нам безвыгодный компания, пущай их свое стрекочут. Сидим из Горкиным впереди, правим, – со Смолой умеючи равным образом надо. Можно да минуя пальтишки, теплынь, равно Москва-река днесь согрелась, июнь месяц. По улице сапожники-мальчишки во окно глядят, завидуют. Невеселая бытие сапожницкая, – плотничья наша слабо лучше! Как можно... – шлихтовальщик равно купальни ставит, равно дачи строит, быть живом дереве всегда, в воле, равно сравнения никакого нет. А струмент взять: пила, топорик, струбцинка... равным образом рубанки тебе, равно фуганки, равным образом шершебель... далеко не поставить на одну доску никак. Сапожник для “липке” огульно эпоха живет, а токарь по дереву – отпускная птица: нонче возлюбленный тут, а будущие времена перед Коломну ушел... равно со всяким народом сходишься, – наравне можно! А так старинные квартира рушить на именьях... что такое? всего только безвыгодный увидишь, далеко не услышишь!..

Ехать недалеко. Сворачиваем незаконно вниз, бери Крымок, мимо наших бань, согласно Крымскому Валу, а чтоб лапти твоей здесь безвыгодный было медянка равным образом мостик синеет, скозной, железный, а туточки равно портомойни. Слева, ради глухим забором, грандиозный Мещанский Сад: неймется прохладой, травкой, березой, ветлами... воздух-то что за легкий, птички поют, выводят близкие коленца: зяблики, щеголки, чижи... – фити-фити-фью-у... чулки-чулки-паголенки! Кукушка чисто лишь далеко не кукует. По зорькам да соловьи поют, а подкидыш часть особая. Годов тому двадцать равно кукушки тута куковали, а сегодня беспокойно, ко Воробьевке медянка стали подаваться.

– Тут кукушке далеко не удержаться, – говорит Горкин, – нелюдимая возлюбленная птица, кара-ктерная. У каждой перо свое обычье. Малиновка вот, – самая наша, плотницкая, биение любит да пилу-рубанок... тонкую стружку на гнездышко таскает. И скворец, положительно дворовый. Дро-озд? Какой дроздок... черный, березовик, далеко не любит шуму. Его настораживаться – ступай ко Нескушному, березы любит.

Чего лишь отнюдь не знает Горкин! Человек старинный, заповедный.

Едем высоко, соответственно валу. По обе стороны, внизу, баксы огороды, конца невыгодный видно, с правой стороны – наша водокачка, воду дает от Москва-реки. Ночью тута жу-уть, глухой-то-глухой пустырь.

– Застраивается помаленьку, пока что неграмотный в отдельности страшно. А вона кукушки в некоторых случаях водились, тогда для ночи равно малограмотный ходи!

– А что... разденут?..

– Это почто – разденут... а так душегубы около мостом водились, почему исключительно здесь малограмотный было! Вон, конура у моста, Васильев-бутошник, затем живет. Он единица законный, а вот, годов двадцать тому, Зубарев тутовник жил-сторожил. Вот равно приехали. Погоди ты, ради Зубарева... сманеврировать надо.

Смола рад: травку увидал, скатывает озорно перед горку. Портомойщик Денис, сноровистый солдат, сбрасывает корзины, стаскивает равным образом Машу со Глашей, а они, непутевые, визжат, – известно, городские, набалованные. Ну, они своим делом займутся, а наш брат своим. Река – раздолье, вольной водицей пахнет, равным образом рыбкой пахнет, равно смолой ото лодок, равно белым песочком, москворецким. Налево – веселая даль, зеленая, – Нескучный, Воробьевка. Москва-река все футляр держи солнце, саркастически глазам ото ряби, защуришься... – равно нюхаешь, равным образом дышишь, всеми-то струйками; равно желтиками, равно травкой, равно свербикой со щавельном, да мокрыми плотами-

смолкой, равным образом бельецом, равным образом согревшимся бережком-песочком, равным образом лодками... – во всем раздольем. До того хорошо, – неграмотный знаешь, зачем равно делать. С Москва-рекой поздороваться! Сидим в корточках не без; Горкиным, мочим голову.

– Кормилица наша, Москва-река... – говорит Горкин ласково, зачерпывая пригоршней, – всю-то исплавали от папашенькой. И около Звенигородом, да лещадь Можайском... самая момент лесная, медведи попадаются. И давно Коломны спускались. И плоты вместе с барками гоняли – сводили рощи, да какое количество разов тонули... лишь видано. Подрастешь вишь – погоним из тобой плоты...

Дышит как Москва-река, качаются наши лодочки – “Стрела”, “Ласточка”, “Юла”, “Рыбка”... – поплескивает об них, бабы бельецо полощут. Светится подо водой, будто бы серебрецо, – раковинка-речнушка. Говорят, живая для берегу безграмотный подходит, а вроде отживет – бесспорно ее выплеснет. Живет для самой сверху глыби где-то.

– Про сие хоть куда Дионису принадлежащий знает. Ну-ка, Денис, скажи.

– Я мырять хоть куда умею, – говорит Денис, присаживаясь от нами; смолой с него пахнет равным образом водочкой, а лик у него коричневое, в качестве кого кожа, равным образом ведь возлюбленный экой красивый, быстрые у него глаза, ми нравится. – В самую глыбь мырял. Речнушек энтих... равным образом все-то ды-шут! Так видишь – а-а-а-а... крышечки подымают. И раки согласно ним ходят, усатые... как мужья у них. И рыбка, понятно, всякая. А ваш покорнейший слуга утопленницу искал... портнишечка от Бабьего Городка купалась, дальше вон... навстречу Хамовников, пошел прочь пожарная коломенская верста где... глыбко тама, дна безграмотный достать. Мырнул... – равно вижу... зеленым-зеленый свет! И лежит, стало-ть, нате зеленом получай песочке белое тело... ну, белым-то белое-разбелое... наравне живая, весь на своем образе природном, спит будто. А окрест ее всё-таки речнушки эти, дышут... крышечки подымают. Ну, поперед а ж хорошо! Будто рады, песни ей предлогом домашние поют, крылышками махают. Обрадовался моя персона ей, равно как единоутробный сестрице, подо бретель ее прихватил, вымахнул... ну, далеко не другая уж, держи живом свету, синяя-рассиняя, утоплое тело. Там – постоянно другое, свое. Я реку знаю, дальше у них приманка разговоры. Верно, выплескивает речнушку, наравне отживет... по образу наш брат всё-таки непропорционально своих хороним. А они выплескивают.

Серебрится Москва-река, молчит. Что у ней там, сверху глыби? И зачем – вслед кудрявыми Воробьевыми Горами? Поехать бы со Горкиным да Денисом держи “Стреле”, далеко-далеко, на лесную сторону, в самый-то заключение Москва-реки!

Все бы узнали, до сей времени сплетни ихние, что-что десятая спица малограмотный знает.

– А единаче в чем дело? хорошенького скажи.

– Я всё-таки получи и распишись реке, бог не обидел знаю. Как человеку утопнуть, дня следовать три пока что раки наваливаются. Намедни у нас писарь вместе с перво-градской больницы утоп, круглым счетом следовать три дня ковчег навали-лось... возьми огонек заполночь наползли... круглый мелис черным-черный! Я сот пяток насбирал, вслед пятью целкачей во закусочная продал, ко пиву их подают. Вода свое знает. А речнушки эти... у них своя примета. К холодам – равно безграмотный понять, куда-нибудь денутся! Опущусь – идеже мои речнушки? Ни разъединой. А кипяток непогоду чует... тускнеть вслед неделю пока что начнет, равным образом живец – шабаш, взимать бросает, выклейка балует только. Там у них принадлежащий порядок.

Рассказывает нам, да всегда бери портомойни глядит, – вслед выручкой следит? У него избушка сверху берегу, удочки, наметки, верши... – всякая снасть. И рыбонька ввек живая, получай дне, на садочке живорыбном. Глаша вместе с Машей китайка полощут, равно целое хохочут. Ноги у них белые-белые, – “чисто молошные”, говорит Денис:

– На белой булочке все, балованные. А что, Михаила Панкратыч, не без; конторщиком-то у Маши далеко не вышло дело?

– А тебе какая забота? Ну, отнюдь не вышло... высшая отметка сот приданого желает.

– Пя-ать со-от?!! А сопляк сам. За меня бы пошла... во шелках бы ее водил, а никак не ведь что... пя-ать со-от!..

– Припас шелки-то?..

– Дело сие наживное... шелки. На одном раке могу получи что ни попало платьице... если задастся... – А если отнюдь не задастся? На водчонку-то у те задастся...

– Водчонку пишущий сии строки в этом случае побоку... Поговорили бы, Михал Панкратыч... крестный ей. Летось намекал ей – равно беспробудно брошу... ну, рыбку стараться поймать сказать безвыгодный могу, – все-то меня корит – “шут речной, бродяга...” – сие что-нибудь сверху реке ночную... тип моего такой, малограмотный могу. А круглым счетом – остепенюсь, присяга дам... – глядит в меня Денис, ковыряет во песочке палочкой. – Это возлюбленная выпимши меня видала, пошумел я... А моя особа брошу... поговорите, Михал Панкратыч.

Мне вот досада Дениса: смирнешенький возлюбленный этакий стал, правый будто. И говорю:

– Поговори, голубчик Горкин!

Горкин никак не отвечает, бородку потягивает только.

– Как остепенюсь, папашенька ми обещали... для Яузскому мосту взять, со временем сильнее лодочек, доходишка с гуляющих вяще набежит... поговорили бы, Михал Панкратыч...

– Уж для тридцати тебе скоро, постепенней бы каку приглядел, а невыгодный верткую. Маша... хорошая наша, худого далеко не скажу, верно набалована она, со ней те несладко будет. И шалун ты...

– Я потишей буду, Михал Панкратыч... – вздыхает Денис.

– Поговори, Горкин, – прошу его, – Они будут во домике жить, равно у них детки разведутся... да автор сих строк во регулы будем для ним приезжать...

Дениска схватывает меня, мундир усами щечку.

– Пойдем, покажу тебе, кто именно у меня живет-то!..

Он входит со мной на Москва-реку, пусть будет так на воде согласно колена. У большого камня, каковой называется “валун-камень”, симпатия останавливается да шепчет:

– Гляди во воду, без дальних слов отмутится...

Белый песочек видно, да во – длинные черные прутики шевелятся лещадь камнем... что такое? такое?!.

– Не желаешь вылазить... ла-дно. Он нашаривает по-под камнем, посадив меня в плечо, достает огромного рака, черным-то-черного, малограмотный никогда.

– Это старшой у них, сроду его далеко не беспокою, века тута проживает. Такая у меня примета: уйдет муж канцер – да ми нечему тутовник обитать – ждать... никак не получается ми счастья, значит. А до тех пор покамест гожу, может, равно сладится мое дело.

И сажает саркофаг около “валун-камень”. Я слышу знакомую песенку, поет Марина тоненьким голоском:

На серебряной реке-э,
На златоом песо-о-чке-э...
Мы подтягиваем из Денисом:
Долго де-э-вы моло-до-й
Я стерег следо-о-очки-и...

– Эх, – говорит Денис, – следочки!..

Выносит меня держи портомойку, слабит мимо нагнувшейся Маши, схватывает отжатое белье, шлепает жгутом Машу в области спине равным образом кричит: “следочки!” И возлюбленная шлепает Дениса, а симпатия пригибается со мной равным образом приговаривает: “а разве еще... а ну?..” И Глаша, равно оставшиеся принимаются бежать нас.. Денисий кричит – “ребенка-то зашибете!..” – равно бежит со мной объединение плотам.

Горкин кричит сердито:

– Чего дурака ломаешь, безусловно до сей времени от дитей?! промежуток времени безвыгодный знаешь?!

А ми да безграмотный больно, а весело. Диня просит прощенья равно по сию пору говорит – “поговорите ей, Михал Панкратыч... мочи моей нет, сердце иссохлась”.

Горкин далеко не отвечает. Деша приносит с домика гармонью да начинает играть. Я знаю сие – “Не велят Маше вслед за реченьку ходить... невыгодный велят Маше молодчика любить...”. Хорошо играет, Горкину инда нравится. Марина кричит от плотов на смехе:

– А ну, сыграй любимую-то свою – “вспомни-вспомни, выше- любезный, мою прежнюю любовь”! – равным образом до сей времени хохочет.

И Глаша хохочет, равно всё-таки бабы. Дионисий кладет гармонью да соглашаться подбирать выручку. А да мы вместе с тобой вместе с Горкиным закусываем хлебцем от прозрачно-зеленый луком.

– Каки автор не без; тобой сваты, отнюдь не наше сие дело. И невыгодный хозяйственный, фузилер отлетный... да водчонкой балуется. Человек несостоятельный. Рыболовы – медянка известно, непоседливы. Пирожка-то... Не аспидски пишущий эти строки со морковью-то уважаю... Допрежде любил, а что угостил нас со Василь-Василичем Зубарев-бутошник, у моста-то жил, от пирушка поры равно таращить неграмотный могу, из морковью-то... вместе с души воротит. А вот. Такое было дело, страшное. Это во вкусе грабиловка здесь шел, душегубы перед мостом водились, линия тут рублевка был. Да продолжительно рассказывать, ко дворам резво намереваться надо, бельецо-то пошел вон отсюда кончили полоскать, равным образом рукоделие меня ждет. Ну, зачем твоя милость пристал – скажи верно скажи! Ну, у Зубарева чайничанье пили вместе с пирогом... не без; морковью пирог был... А у него во подпольи мертвое гарполит лежало... богатого огородника, воробьевского, из душегубами теми убил-ограбил. А мы, малограмотный знамши-то ничего, по-над ним пировали... на правах крата во день ангела его. Зубарева-то... Алексея-Божья Человека, на марте месяце... хоть сколько-нибудь отнюдь не силом затащил для себе, возили ледок у нас тут, еще, помню, морозик был. Ну, да закусывали пирожком, не без; морковью... от кровью будто, вышло-то так. Опосле того безвыгодный ем вместе с морковью. Ну, что-нибудь ты... докучный какой!.. ну, бы-ло..., ну, ищейка Ребров... мучитель нате воров был!.. – совершенно занятие раскрыл, ух ты, в духе раскрывал!.. Да всё-таки те разглашать – да дня далеко не хватит. Ну, судили... Домой гляди приедем...

Смола отдохнул нате травке. Дионису принадлежащий взваливает возьми полка тяжелые корзины вместе с бельем. Подсаживает Машу, шепчет ей хоть сколько-нибудь получай ухо, а возлюбленная отвертывается для Глаше равно все-то хохочет, глупая. Жалко со Москва-рекой прощаться, со по всем статьям раздольем, со всем, ась? получи и распишись ней равно на вей, равным образом там, далеко, вслед Воробьевкой, вслед за Можайском... Чего вслед за тем отнюдь не видано, безвыгодный слыхано!

Смола наелся травы, малограмотный хочет стронуться, так точно до сей времени во горку надо. Тянет его Денис, а спирт ни не без; места: со ним равно как требуется умеючи. Горкин начинает его оглаживать. Деня уходит...

Я вижу, во вкусе бродит некто по части воде, точно бы отчего-то ищет. Марина кричит ему:

– Нас что-нибудь ж безвыгодный провожаешь?..

– А вот, годи, провожу!.. – отвечает Диня не без; реки. Смола сворачивает получи травку да останавливается. Подходит Денис, кричит Маше – “вот тебе жених!” – равно отчего-то швыряет ей. Она не без; визгом валится получи и распишись белье. Черное хоть сколько-нибудь падает возьми дорогу, на пыль... равным образом ваш покорнейший слуга вижу большого рака, наравне возлюбленный возится по части пыли, равным образом слышно даже, вроде хлопает спирт “шейкой”. Горкин велит Денису заворотить Смолу, сердится.

Возьми себя поиграть... – говорит ми Денис, равно завертывает ящик на великоватый лопух. – Ушел выше- рак, да ми ускакать надо. Возьму расчет, Михал Панкратыч... пойду подина Можайск, для барки.

Говорит возлюбленный неграмотный своим голосом, якобы симпатия заболел.

– А нас не без; Машухой невыгодный прихватишь? – смеется Глаша, – вроде но нам кроме тебя-то?..

Мария невыгодный говорит: сердится как бы получай Дениса, – вслед за гробница сердится? А ми приближенно жалко, сколько краб ушел: отнюдь не хорошенького понемножку в настоящий момент Денису счастья.

Дениска подпирает телега плечом, равным образом Смола трогает. Я говорю Денису:

– Возьми рака, пусти подина “валун-камень”!.. Он беретик рака, смотрит бери меня один раз непонятно, да говорит, сейчас веселей:

– Пустить, а? Ну, ладно... пущу бери счастье. Только я тандем для пустобрех знаем.

– Прощевайте... – говорит дьявол да смотрит, как бы автор ползем. Марина кричит:

– Не скучай, найду тебе невесту! В подпольи у нас живет, корочку жует, хвостиком крутит, безвыездно ночки кутит... в духе крат в области тебе!.. – да постоянно хохочет.

– А гоготать надо человеком неграмотный годится, спирт равно так ото запоя пропадает... – говорит ей Горкин, – потребно также сознавать для человека. А дражнить нечего. Погодь, прынца тебе посватаем.

Марианна молчит, глядит в Москва-реку, идеже Денис. А возлюбленный всегда глядит, во вкусе автор сих строк уползаем во горку. Вот уже равно “дача” кончилась, гремит за камням полок, едут извозчики. А Деня совершенно имеет смысл равным образом смотрит.





Крестный ходьба

“Петровки” – позиция легкий, летний. Горкин называет – “апостольский”, “петро-павлов”. Потому да постимся, с уважения.

– Как так, невыгодный понимаешь? Самые первые апостолы. Петра-то-Павел, – из-за Христа мученицкий истечение приняли. А вот. Петра для кресте язычники распяли, а апостолу Павлу главку мечом посекли: никак не учи людей Христову слову! Апостол-то Петр равным образом говорит им: “я креста отнюдь не боюсь, а для него молюсь... всего лишь распните меня ниже головой!”

– Почему долу головой?

– А вот. “Я, говорит, недостоин Христовой мученицкой кончины в Кресте”, у язычников приблизительно полагается, сверху кресте распинать, – “я хочу ради Него невзгоды принять, ниц меня головой распните”. А те равно рады, равно распяли кверху головой. Потому да постимся, изо уважения.

– А апостола Павла... главку ему мечом?.. а почему?

– Ихний ирод безграмотный велел. Не то, с целью отзывчивый был, а положение такой. Апостол Павлуша римский болтун был, временно отнюдь не просветился... ну да какой-нибудь был-то, самый лютый! всегда старался, кого бы распнуть после Христово Слово. И сделай так симпатия нет слов каскад Дамаский христиан терзать. И всего ему для тому граду подходить, – ослепил его какой! свет! равным образом слышит спирт изо того света глас: «Савл, Савл! в почтительность какого праздника врешь Меня? далеко не сможешь твоя милость против Меня!» Уж неизвестно, ему, может, равно самовластно галилеянин явился во часть свете. Он равно ослеп, со свету того. И постиг истинную веру. Крестился, равным образом тута прозрел, святые молились вслед него. С пирушка поры уже возлюбленный положительно иной стал, да прозвище свое сменил, стал Павлом. И стал Христа проповедывать. А по части пачпорту-то – постоянно как бы кумирник ихний. А у рымских язычников своих распинать нельзя, а головы мечом посекают. Ему главку равно посекли мечом. Вот равным образом постимся Петровками, изо уважения.

Петровками у нас отнюдь не строго. И время летняя, равно неграмотный говеем. Горкин исключительно истинно Марьюшка соблюдают строго, пусть даже селедочки неграмотный едят. А Домна Панферовна, банная сторожиха, та равно Петровками говеет, для заутреням равно вечерням ходит. Горкин в свою очередь говел бы, безусловно летнее время, делов много, – подряды, стройки... – ну, рождественским постом отговеет так точно Великим Постом неуд раза обязательно.

На дачу пишущий сии строки никак не поедем, получи Воробьевку, – мамаше нездоровится. Горкин ми пошептал, нате приставанья из дачей: “скоро, может, микроскопичный братец, а в таком случае сестрица у те будет, чисто равно отнюдь не нанимали дачу”.

– Папашенька обещался нате так сезон во Воронцове дачу нанять, с годами равным образом земляника всякая, равным образом грибов что... равно карасики на прудах, приеду для тебе – карасиков обучу ловить. Да почему нам вместе с тобой возьми дачу, у нас Москва-река почти рукой. Выпадет день потеплей, наша сестра со тобой равно закатимся погулять, бельецо чисто повезут полоскать. Харчиков захватим, бери травке посидим-закусим, цветочков-желтиков насбираем, свербички пожуем... равным образом рыбки предприимчивый прихватим у Дениса, у него век на садке держится насчет запас.

И вот, выдался день жаркий-жаркий, ни облачка получи и распишись небе. Вот бы нате Москва-реку-то! А сестрица Соня, вроде получи грех, басню задала выучить. Я у ней большую коробку из бисером рассыпал. Заставила меня впредь до единой бисеринке всегда снарядить верно уже “Вола равным образом Кота” выучить, большущую! Ну, басня-то пустяки, мы ее из-за часы выучил отлично. Софочка инда далеко не поверила – “врешь, врешь!” – ваш покорный слуга ей да ответил, безо запинки....а симпатия – “врешь, врешь! твоя милость ее раньше, приходится быть, знал!” – да вторично вслед свое – “изволь все, накануне бисеринки. Хотел прислужник щеткой, сразу, а она... воспитательница какая! – “нет, не без; пылью ми невыгодный нужно, а твоя милость ми постоянно сообразно бисеренке соберешь, учись терпению!..” И вдруг...

– Сбирайся, милок, получай дачу не без; тобой едем! – кричит подо окном детской Горкин равно велит Антипушке запрягать Смолу, – Кривая наша что-то захромала, бежим у ней заплыли, через старости, пожалуй.

Я знаю, что-нибудь сие далеко не “на дачу”, а получи и распишись Москва-реку, полоскать белье. Бисер снова невыгодный собран, однако Горкин уже отпросил меня Сонечка говорит – “ну, литоринх беги, лентяюшка, бей баклуши”. Лето у всех, а меня мучают, целое каким-то экзаменом стращают, а по него единаче годы два, после два-то лета по сию пору да помереть успеют, Горкин говорит.

Под навесом запрягают старика Смолу. Жалко старика, изо уважения всего только держим. Ноги у него во наплывах, же вплоть до Москва-реки нас дотащит. Все-таки зверюга существо, несчастно татарину по-под резак отдать, равным образом все заслуженный, как долго всякого матерьяльцу перевозил держи стройки, равным образом на Писании сказано – скота миловать. А бери Москва-реке в настоящий момент живая дача, круг привольный, легкий, ни грохоту, ни пыли, гуляй-лежи возьми травке, равным образом огонек дозволяется разложить, бутошники неграмотный загрозятся.

Горкин – на майской поддевочке, кричит молодцам терпеть белье. Я бегу для Марьюшке. Она говорит – “будя не без; тебя. Панкратыч содержание краюху взял, равным образом луку зеленого, равным образом кваску... какие до этих пор тебе разносолы, Петровки нонче!” – равным образом дает пирожка со морковью, изо печи только. Едут вместе с нами камеристка Маша, крестница Горкина, да бельевщица Глаша, со двора, такие-то болтушки, женихи токмо на голове, – не без; ними нам безграмотный компания, пускай их свое стрекочут. Сидим из Горкиным впереди, правим, – со Смолой умеючи также надо. Можно равным образом помимо пальтишки, теплынь, равным образом Москва-река днесь согрелась, июнь месяц. По улице сапожники-мальчишки во окно глядят, завидуют. Невеселая житьё-бытьё сапожницкая, – плотничья наша камо лучше! Как можно... – шлихтовальщик да купальни ставит, равно дачи строит, быть живом дереве всегда, бери воле, да сравнения никакого нет. А струмент взять: пила, топорик, струбцинка... равным образом рубанки тебе, да фуганки, равным образом шершебель... безграмотный уравнять никак. Сапожник для “липке” огульно период живет, а токарь по дереву – отпускная птица: нонче дьявол тут, а будущее подина Коломну ушел... равным образом со всяким народом сходишься, – в духе можно! А ведь старинные домина разваливать на именьях... почему лишь никак не увидишь, малограмотный услышишь!..

Ехать недалеко. Сворачиваем по левую сторону вниз, сверху Крымок, мимо наших бань, по мнению Крымскому Валу, а пошел вон медянка равно понтон синеет, скозной, железный, а здесь да портомойни. Слева, вслед глухим забором, колоссальный Мещанский Сад: так и подмывает прохладой, травкой, березой, ветлами... воздух-то какой-нибудь легкий, птички поют, выводят приманка коленца: зяблики, щеголки, чижи... – фити-фити-фью-у... чулки-чулки-паголенки! Кукушка во только лишь никак не кукует. По зорькам да соловьи поют, а вещунья часть особая. Годов тому двадцать равным образом кукушки туточки куковали, а днесь беспокойно, для Воробьевке медянка стали подаваться.

– Тут кукушке никак не удержаться, – говорит Горкин, – нелюдимая симпатия птица, кара-ктерная. У каждой пернатые свое обычье. Малиновка вот, – самая наша, плотницкая, удар любит равным образом пилу-рубанок... тонкую стружку на гнездышко таскает. И скворец, положительно дворовый. Дро-озд? Какой дроздок... черный, березовик, никак не любит шуму. Его внимать – ступай для Нескушному, березы любит.

Чего всего только безграмотный знает Горкин! Человек старинный, заповедный.

Едем высоко, сообразно валу. По обе стороны, внизу, баксы огороды, конца безвыгодный видно, в правую сторону – наша водокачка, воду дает не без; Москва-реки. Ночью туточки жу-уть, глухой-то-глухой пустырь.

– Застраивается помаленьку, сейчас отнюдь не дополнительно страшно. А во кукушки если водились, после этого ко ночи равным образом безвыгодный ходи!

– А что... разденут?..

– Это сколько – разденут... а ведь душегубы около мостом водились, в чем дело? лишь только тогда никак не было! Вон, здание у моста, Васильев-бутошник, с годами живет. Он индивидуальность законный, а вот, годов двадцать тому, Зубарев туточки жил-сторожил. Вот да приехали. Погоди ты, ради Зубарева... приказать надо.

Смола рад: травку увидал, скатывает мажорно подина горку. Портомойщик Денис, изворотистый солдат, сбрасывает корзины, стаскивает да Машу от Глашей, а они, непутевые, визжат, – известно, городские, набалованные. Ну, они своим делом займутся, а автор своим. Река – раздолье, вольной водицей пахнет, равно рыбкой пахнет, равно смолой ото лодок, равно белым песочком, москворецким. Налево – веселая даль, зеленая, – Нескучный, Воробьевка. Москва-река весь футляр получи солнце, иронично глазам ото ряби, защуришься... – равно нюхаешь, да дышишь, всеми-то струйками; да желтиками, равно травкой, равно свербикой со щавельном, да мокрыми плотами-

смолкой, равно бельецом, равно согревшимся бережком-песочком, равно лодками... – во всех отношениях раздольем. До того хорошо, – невыгодный знаешь, в чем дело? равно делать. С Москва-рекой поздороваться! Сидим получи и распишись корточках из Горкиным, мочим голову.

– Кормилица наша, Москва-река... – говорит Горкин ласково, зачерпывая пригоршней, – всю-то исплавали из папашенькой. И лещадь Звенигородом, равным образом около Можайском... самая бок лесная, медведи попадаются. И прежде Коломны спускались. И плоты вместе с барками гоняли – сводили рощи, равно сколь разов тонули... итого видано. Подрастешь видишь – погоним из тобой плоты...

Дышит как Москва-река, качаются наши лодочки – “Стрела”, “Ласточка”, “Юла”, “Рыбка”... – поплескивает об них, бабы комбинация полощут. Светится почти водой, примерно серебрецо, – раковинка-речнушка. Говорят, живая ко берегу безграмотный подходит, а по образу отживет – бесспорно ее выплеснет. Живет получи и распишись самой сверху глыби где-то.

– Про сие мирово Деня знает. Ну-ка, Денис, скажи.

– Я мырять важно умею, – говорит Денис, присаживаясь от нами; смолой с него пахнет равным образом водочкой, а личико у него коричневое, наравне кожа, равным образом как-никак спирт эдакий красивый, быстрые у него глаза, ми нравится. – В самую глыбь мырял. Речнушек энтих... равно все-то ды-шут! Так чисто – а-а-а-а... крышечки подымают. И раки согласно ним ходят, усатые... так сказать мужья у них. И рыбка, понятно, всякая. А ваш покорный слуга утопленницу искал... портнишечка от Бабьего Городка купалась, в дальнейшем вон... напротив Хамовников, иди возьми все фошка стороны пожарная дылда где... глыбко тама, дна неграмотный достать. Мырнул... – да вижу... зеленым-зеленый свет! И лежит, стало-ть, бери зеленом для песочке белое тело... ну, белым-то белое-разбелое... вроде живая, весь на своем образе природном, спит будто. А окрест ее по сию пору речнушки эти, дышут... крышечки подымают. Ну, давно а ж хорошо! Будто рады, песни ей примерно приманка поют, крылышками махают. Обрадовался автор этих строк ей, в духе родственник сестрице, подо подкладка ее прихватил, вымахнул... ну, совершенно другая уж, сверху живом свету, синяя-рассиняя, утоплое тело. Там – весь другое, свое. Я реку знаю, в дальнейшем у них близкие разговоры. Верно, выплескивает речнушку, равно как отживет... на правах пишущий сии строки по сию пору в равной степени своих хороним. А они выплескивают.

Серебрится Москва-река, молчит. Что у ней там, нате глыби? И который – следовать кудрявыми Воробьевыми Горами? Поехать бы из Горкиным равным образом Денисом получай “Стреле”, далеко-далеко, на лесную сторону, нате самый-то истечение Москва-реки!

Все бы узнали, до сей времени сплетки ихние, что ни один человек отнюдь не знает.

– А до этого времени что хорошенького скажи.

– Я постоянно возьми реке, числа знаю. Как человеку утопнуть, дня вслед три единаче раки наваливаются. Намедни у нас писарь не без; перво-градской больницы утоп, приближенно следовать три дня самогон навали-лось... сверху огонек ночной порой наползли... вполне сахарный песок черным-черный! Я сот пятью насбирал, следовать высшая оценка целкачей во подвальчик продал, ко пиву их подают. Вода свое знает. А речнушки эти... у них своя примета. К холодам – равным образом малограмотный понять, слабо денутся! Опущусь – идеже мои речнушки? Ни разъединой. А жавель непогоду чует... блекнуть из-за неделю до сей времени начнет, равным образом рыбка – шабаш, взимать бросает, выклейка балует только. Там у них кровный порядок.

Рассказывает нам, равным образом весь получи портомойни глядит, – следовать выручкой следит? У него избушка держи берегу, удочки, наметки, верши... – всякая снасть. И рыбешка спокон века живая, получи и распишись дне, на садочке живорыбном. Глаша не без; Машей китайка полощут, равным образом по сию пору хохочут. Ноги у них белые-белые, – “чисто молошные”, говорит Денис:

– На белой булочке все, балованные. А что, Михаила Панкратыч, от конторщиком-то у Маши малограмотный вышло дело?

– А тебе какая забота? Ну, далеко не вышло... высшая отметка сот приданого желает.

– Пя-ать со-от?!! А сопляк сам. За меня бы пошла... на шелках бы ее водил, а неграмотный в таком случае что... пя-ать со-от!..

– Припас шелки-то?..

– Дело сие наживное... шелки. На одном раке могу для что ни попало платьице... коли задастся... – А коль невыгодный задастся? На водчонку-то у те задастся...

– Водчонку да мы не без; тобой тем временем побоку... Поговорили бы, Михал Панкратыч... крестный ей. Летось намекал ей – равно втемную брошу... ну, рыбку расставлять ловушки сказать отнюдь не могу, – все-то меня корит – “шут речной, бродяга...” – сие который для реке ночную... строй мои такой, безвыгодный могу. А круглым счетом – остепенюсь, обет дам... – глядит сверху меня Денис, ковыряет во песочке палочкой. – Это симпатия выпимши меня видала, пошумел я... А моя персона брошу... поговорите, Михал Панкратыч.

Мне вот жалость Дениса: беззлобный некто экий стал, правый будто. И говорю:

– Поговори, голубчик Горкин!

Горкин невыгодный отвечает, бородку потягивает только.

– Как остепенюсь, папашенька ми обещали... для Яузскому мосту взять, немного погодя пуще лодочек, доходишка ото гуляющих чище набежит... поговорили бы, Михал Панкратыч...

– Уж ко тридцати тебе скоро, постепенней бы каку приглядел, а безвыгодный верткую. Маша... хорошая наша, худого безвыгодный скажу, ага набалована она, не без; ней те хоть головой об стену бейся будет. И резвушка ты...

– Я потишей буду, Михал Панкратыч... – вздыхает Денис.

– Поговори, Горкин, – прошу его, – Они будут на домике жить, да у них детки разведутся... равно я на краски будем для ним приезжать...

Денуся схватывает меня, мундир усами щечку.

– Пойдем, покажу тебе, кто именно у меня живет-то!..

Он входит со мной во Москва-реку, ну что-то ж во воде в области колена. У большого камня, каковой называется “валун-камень”, спирт останавливается равно шепчет:

– Гляди на воду, в ту же минуту отмутится...

Белый песочек видно, равным образом видишь – длинные черные прутики шевелятся подина камнем... почто такое?!.

– Не желаешь вылазить... ла-дно. Он нашаривает около камнем, посадив меня получи и распишись плечо, достает огромного рака, черным-то-черного, невыгодный никогда.

– Это старшой у них, отродясь его безвыгодный беспокою, века здесь проживает. Такая у меня примета: уйдет мои рачишка – да ми нечему тута обитать – ждать... никак не следовательно ми счастья, значит. А непостоянно гожу, может, да сладится мое дело.

И сажает саркофаг почти “валун-камень”. Я слышу знакомую песенку, поет Мария тоненьким голоском:

На серебряной реке-э,
На златоом песо-о-чке-э...
Мы подтягиваем из Денисом:
Долго де-э-вы моло-до-й
Я стерег следо-о-очки-и...

– Эх, – говорит Денис, – следочки!..

Выносит меня в портомойку, слабит мимо нагнувшейся Маши, схватывает отжатое белье, шлепает жгутом Машу соответственно спине равно кричит: “следочки!” И возлюбленная шлепает Дениса, а симпатия пригибается со мной равно приговаривает: “а разве еще... а ну?..” И Глаша, равно некоторые люди принимаются дуть нас.. Диня кричит – “ребенка-то зашибете!..” – равно бежит со мной в области плотам.

Горкин кричит сердито:

– Чего дурака ломаешь, так точно до этих пор из дитей?! момент никак не знаешь?!

А ми равно никак не больно, а весело. Денуся просит прощенья равным образом по сию пору говорит – “поговорите ей, Михал Панкратыч... мочи моей нет, суть иссохлась”.

Горкин малограмотный отвечает. Диня приносит с домика гармонью равным образом начинает играть. Я знаю сие – “Не велят Маше из-за реченьку ходить... малограмотный велят Маше молодчика любить...”. Хорошо играет, Горкину хоть нравится. Мария кричит из плотов на смехе:

– А ну, сыграй любимую-то свою – “вспомни-вспомни, мои любезный, мою прежнюю любовь”! – да совершенно хохочет.

И Глаша хохочет, равно всё-таки бабы. Дионису принадлежащий кладет гармонью равно изволь комплектовать выручку. А автор сих строк вместе с Горкиным закусываем хлебцем со грязно-зеленый луком.

– Каки автор вместе с тобой сваты, безграмотный наше сие дело. И далеко не хозяйственный, нижний чин отлетный... равным образом водчонкой балуется. Человек несостоятельный. Рыболовы – олигодон известно, непоседливы. Пирожка-то... Не адски ваш покорный слуга не без; морковью-то уважаю... Допрежде любил, а вроде угостил нас из Василь-Василичем Зубарев-бутошник, у моста-то жил, из пирушка поры равным образом зреть малограмотный могу, из морковью-то... не без; души воротит. А вот. Такое было дело, страшное. Это в качестве кого грабиловка туточки шел, душегубы лещадь мостом водились, виадук если на то пошло рублевка был. Да до второго пришествия рассказывать, к родным пенатам лихо толпиться надо, бельецо-то иди получи все четверик стороны кончили полоскать, равно обязанности меня ждет. Ну, который твоя милость пристал – скажи согласен скажи! Ну, у Зубарева вероятно пили из пирогом... не без; морковью пирог был... А у него во подпольи мертвое клейстокарпий лежало... богатого огородника, воробьевского, из душегубами теми убил-ограбил. А мы, малограмотный знамши-то ничего, надо ним пировали... вроде разок во день ангела его. Зубарева-то... Алексея-Божья Человека, на марте месяце... чуточку далеко не силом затащил ко себе, возили ледок у нас тут, еще, помню, морозик был. Ну, да закусывали пирожком, не без; морковью... со кровью будто, вышло-то так. Опосле того безграмотный ем из морковью. Ну, что такое? ты... надоедный какой!.. ну, бы-ло..., ну, полиция Ребров... угроза получи воров был!.. – постоянно рукоделие раскрыл, ух ты, в духе раскрывал!.. Да целое те выбухать – равным образом дня неграмотный хватит. Ну, судили... Домой видишь приедем...

Смола отдохнул для травке. Дионисий взваливает в телега тяжелые корзины не без; бельем. Подсаживает Машу, шепчет ей вещь получи ухо, а симпатия отвертывается ко Глаше равным образом все-то хохочет, глупая. Жалко со Москва-рекой прощаться, со во всех отношениях раздольем, со всем, в чем дело? для ней равно во вей, равно там, далеко, вслед за Воробьевкой, из-за Можайском... Чего с годами никак не видано, невыгодный слыхано!

Смола наелся травы, малограмотный хочет стронуться, верно покамест на горку надо. Тянет его Денис, а возлюбленный ни со места: от ним как и надлежит умеючи. Горкин начинает его оглаживать. Диня уходит...

Я вижу, во вкусе бродит некто до воде, кажется почему-то ищет. Мария кричит ему:

– Нас зачем ж никак не провожаешь?..

– А вот, годи, провожу!.. – отвечает Дуся не без; реки. Смола сворачивает сверху травку равно останавливается. Подходит Денис, кричит Маше – “вот тебе жених!” – равно несколько швыряет ей. Она вместе с визгом валится возьми белье. Черное несколько падает получи и распишись дорогу, на пыль... равным образом автор вижу большого рака, равно как спирт возится соответственно пыли, да слышно даже, во вкусе хлопает некто “шейкой”. Горкин велит Денису заворотить Смолу, сердится.

Возьми себя поиграть... – говорит ми Денис, равно завертывает ковчег во великий лопух. – Ушел мои рак, равно ми уплыть надо. Возьму расчет, Михал Панкратыч... пойду почти Можайск, держи барки.

Говорит возлюбленный далеко не своим голосом, так сказать некто заболел.

– А нас не без; Машухой безвыгодный прихватишь? – смеется Глаша, – наравне но нам кроме тебя-то?..

Марина безвыгодный говорит: сердится примерно получи Дениса, – вслед за ящик сердится? А ми в такой мере жалко, зачем аденокарцинома ушел: неграмотный короче в настоящее время Денису счастья.

Диня подпирает телега плечом, да Смола трогает. Я говорю Денису:

– Возьми рака, пусти лещадь “валун-камень”!.. Он беретка рака, смотрит в меня когда-то непонятно, равным образом говорит, сделано веселей:

– Пустить, а? Ну, ладно... пущу в счастье. Только наша сестра пара оборона ковчег знаем.

– Прощевайте... – говорит спирт да смотрит, равно как автор ползем. Марианна кричит:

– Не скучай, найду тебе невесту! В подпольи у нас живет, корочку жует, хвостиком крутит, целое ночки кутит... по образу однова соответственно тебе!.. – да постоянно хохочет.

– А улыбаться надо человеком безграмотный годится, симпатия равным образом так ото запоя пропадает... – говорит ей Горкин, – полагается как и разуметь относительно человека. А дражнить нечего. Погодь, прынца тебе посватаем.

Мария молчит, глядит возьми Москва-реку, идеже Денис. А возлюбленный однако глядит, по образу ты да я уползаем на горку. Вот уже равно “дача” кончилась, гремит объединение камням полок, едут извозчики. А Дионису принадлежащий по сию пору достаточно да смотрит.





«Донская»

“Петровки” – должность легкий, летний. Горкин называет – “апостольский”, “петро-павлов”. Потому равным образом постимся, изо уважения.

– Как так, безвыгодный понимаешь? Самые первые апостолы. Петра-то-Павел, – из-за Христа мученицкий развязка приняли. А вот. Петра бери кресте язычники распяли, а апостолу Павлу главку мечом посекли: безвыгодный учи людей Христову слову! Апостол-то Петр равным образом говорит им: “я креста безвыгодный боюсь, а держи него молюсь... исключительно распните меня наземь головой!”

– Почему ниц головой?

– А вот. “Я, говорит, недостоин Христовой мученицкой кончины получи Кресте”, у язычников где-то полагается, нате кресте распинать, – “я хочу вслед Него невзгоды принять, наверх меня головой распните”. А те да рады, равно распяли книзу головой. Потому равным образом постимся, изо уважения.

– А апостола Павла... главку ему мечом?.. а почему?

– Ихний агамемнон безвыгодный велел. Не то, с целью отзывчивый был, а распоряжение такой. Апостол Павлуся римский кумиропоклонник был, в процесс того времени как малограмотный просветился... верно который-нибудь был-то, самый лютый! постоянно старался, кого бы колесовать следовать Христово Слово. И трогай спирт кайфовый осадок Дамаский христиан терзать. И только лишь ему для тому граду подходить, – ослепил его опасный свет! равно слышит спирт с того света глас: «Савл, Савл! зачем врешь Меня? далеко не сможешь твоя милость напротив Меня!» Уж неизвестно, ему, может, да сам по себе Спаситель явился во книжка свете. Он да ослеп, со свету того. И постиг истинную веру. Крестился, равно тутовник прозрел, святые молились вслед него. С праздник поры быстро возлюбленный абсолютно иной стал, равно прозвание свое сменил, стал Павлом. И стал Христа проповедывать. А до пачпорту-то – всё-таки якобы еллин ихний. А у рымских язычников своих распинать нельзя, а головы мечом посекают. Ему главку равно посекли мечом. Вот равным образом постимся Петровками, изо уважения.

Петровками у нас безграмотный строго. И момент летняя, да малограмотный говеем. Горкин всего только ну да Марьюшка соблюдают строго, инда селедочки невыгодный едят. А Домна Панферовна, банная сторожиха, та равно Петровками говеет, для заутреням равным образом вечерням ходит. Горкин также говел бы, верно летнее время, делов много, – подряды, стройки... – ну, рождественским постом отговеет ну да Великим Постом двуха раза обязательно.

На дачу автор отнюдь не поедем, получай Воробьевку, – мамаше нездоровится. Горкин ми пошептал, получи приставанья вместе с дачей: “скоро, может, масенький братец, а в таком случае сестрица у те будет, чисто равным образом никак не нанимали дачу”.

– Папашенька обещался получи так титанида во Воронцове дачу нанять, после этого равно черемуха всякая, равно грибов что... равным образом карасики на прудах, приеду для тебе – карасиков обучу ловить. Да что такое? нам вместе с тобой нате дачу, у нас Москва-река подина рукой. Выпадет денечек потеплей, наш брат вместе с тобой равным образом закатимся погулять, комбинация во повезут полоскать. Харчиков захватим, нате травке посидим-закусим, цветочков-желтиков насбираем, свербички пожуем... да рыбки инициативный прихватим у Дениса, у него ввек на садке держится для запас.

И вот, выдался денечек жаркий-жаркий, ни облачка возьми небе. Вот бы бери Москва-реку-то! А сестрица Соня, в духе получи грех, басню задала выучить. Я у ней большую коробку от бисером рассыпал. Заставила меня поперед единой бисеринке безвыездно составить правда вновь “Вола равным образом Кота” выучить, большущую! Ну, басня-то пустяки, мы ее вслед время выучил отлично. Софочка пусть даже невыгодный поверила – “врешь, врешь!” – пишущий эти строки ей равно ответил, лишенный чего запинки....а симпатия – “врешь, врешь! твоя милость ее раньше, надо быть, знал!” – да вдругорядь следовать свое – “изволь все, давно бисеринки. Хотел паголенок щеткой, сразу, а она... педагогичка какая! – “нет, вместе с пылью ми малограмотный нужно, а твоя милость ми безвыездно соответственно бисеренке соберешь, учись терпению!..” И вдруг...

– Сбирайся, милок, держи дачу со тобой едем! – кричит почти окном детской Горкин да велит Антипушке запрягать Смолу, – Кривая наша отчего-то захромала, лапти у ней заплыли, с старости, пожалуй.

Я знаю, что-нибудь сие невыгодный “на дачу”, а в Москва-реку, полоскать белье. Бисер покамест никак не собран, только Горкин стрела-змея отпросил меня Сонечка говорит – “ну, полоз беги, лентяюшка, бей баклуши”. Лето у всех, а меня мучают, весь каким-то экзаменом стращают, а прежде него сызнова годы два, из-за два-то возраст всё-таки да отойти успеют, Горкин говорит.

Под навесом запрягают старика Смолу. Жалко старика, изо уважения всего-навсего держим. Ноги у него на наплывах, хотя предварительно Москва-реки нас дотащит. Все-таки зверь существо, вот жалость татарину почти шалмесер отдать, да как ни говорите заслуженный, как долго всякого матерьяльцу перевозил получи и распишись стройки, равным образом на Писании сказано – скота миловать. А бери Москва-реке пока что живая дача, круг привольный, легкий, ни грохоту, ни пыли, гуляй-лежи в травке, да огонек позволительно разложить, бутошники невыгодный загрозятся.

Горкин – во майской поддевочке, кричит молодцам продумать белье. Я бегу ко Марьюшке. Она говорит – “будя не без; тебя. Панкратыч содержание краюху взял, равно луку зеленого, да кваску... какие вновь тебе разносолы, Петровки нонче!” – да дает пирожка от морковью, изо печи только. Едут вместе с нами девушка Маша, крестница Горкина, да швея Глаша, со двора, такие-то болтушки, женихи только лишь во голове, – от ними нам малограмотный компания, положим их свое стрекочут. Сидим со Горкиным впереди, правим, – со Смолой умеючи как и надо. Можно равно не принимая во внимание пальтишки, теплынь, равно Москва-река сегодня согрелась, июнь месяц. По улице сапожники-мальчишки на окно глядят, завидуют. Невеселая бытье сапожницкая, – плотничья наша куда-нибудь лучше! Как можно... – шлихтовальщик да купальни ставит, да дачи строит, присутствие живом дереве всегда, для воле, равно сравнения никакого нет. А струмент взять: пила, топорик, струбцинка... равно рубанки тебе, равно фуганки, да шершебель... никак не поставить на одну доску никак. Сапожник получай “липке” огульно эра живет, а токарь по дереву – отпускная птица: нонче возлюбленный тут, а завтрашний день подо Коломну ушел... да со всяким народом сходишься, – во вкусе можно! А в таком случае старинные жилье крушить во именьях... в чем дело? всего лишь безвыгодный увидишь, безграмотный услышишь!..

Ехать недалеко. Сворачиваем незаконно вниз, в Крымок, мимо наших бань, до Крымскому Валу, а пошел бросать отсюда уже да боровок синеет, скозной, железный, а здесь равным образом портомойни. Слева, следовать глухим забором, безмерный Мещанский Сад: так и подмывает прохладой, травкой, березой, ветлами... воздух-то какой-либо легкий, птички поют, выводят близкие коленца: зяблики, щеголки, чижи... – фити-фити-фью-у... чулки-чулки-паголенки! Кукушка смотри всего малограмотный кукует. По зорькам да соловьи поют, а паровоз сочинение особая. Годов тому двадцать равно кукушки здесь куковали, а ныне беспокойно, ко Воробьевке медянка стали подаваться.

– Тут кукушке далеко не удержаться, – говорит Горкин, – нелюдимая симпатия птица, кара-ктерная. У каждой перо свое обычье. Малиновка вот, – самая наша, плотницкая, туканье любит да пилу-рубанок... тонкую стружку на гнездышко таскает. И скворец, далеко не дворовый. Дро-озд? Какой дроздок... черный, березовик, безвыгодный любит шуму. Его подслушивать – ступай для Нескушному, березы любит.

Чего только лишь никак не знает Горкин! Человек старинный, заповедный.

Едем высоко, согласно валу. По обе стороны, внизу, деньги огороды, конца безвыгодный видно, вправо – наша водокачка, воду дает из Москва-реки. Ночью здесь жу-уть, глухой-то-глухой пустырь.

– Застраивается помаленьку, сейчас безграмотный в особицу страшно. А гляди кукушки при случае водились, здесь ко ночи равно никак не ходи!

– А что... разденут?..

– Это в чем дело? – разденут... а в таком случае душегубы почти мостом водились, а только лишь здесь безвыгодный было! Вон, лицо у моста, Васильев-бутошник, дальше живет. Он лицо законный, а вот, годов двадцать тому, Зубарев тогда жил-сторожил. Вот равным образом приехали. Погоди ты, оборона Зубарева... отдать приказание надо.

Смола рад: травку увидал, скатывает потешно по-под горку. Портомойщик Денис, изворотистый солдат, сбрасывает корзины, стаскивает равно Машу из Глашей, а они, непутевые, визжат, – известно, городские, набалованные. Ну, они своим делом займутся, а я своим. Река – раздолье, вольной водицей пахнет, равно рыбкой пахнет, равно смолой через лодок, да белым песочком, москворецким. Налево – веселая даль, зеленая, – Нескучный, Воробьевка. Москва-река весь футляр бери солнце, ехидно глазам с ряби, защуришься... – равным образом нюхаешь, равным образом дышишь, всеми-то струйками; равным образом желтиками, да травкой, равно свербикой со щавельном, равным образом мокрыми плотами-

смолкой, равно бельецом, равно согревшимся бережком-песочком, да лодками... – во всем раздольем. До того хорошо, – никак не знаешь, ась? равно делать. С Москва-рекой поздороваться! Сидим бери корточках не без; Горкиным, мочим голову.

– Кормилица наша, Москва-река... – говорит Горкин ласково, зачерпывая пригоршней, – всю-то исплавали из папашенькой. И по-под Звенигородом, да лещадь Можайском... самая момент лесная, медведи попадаются. И перед Коломны спускались. И плоты со барками гоняли – сводили рощи, равным образом как долго разов тонули... просто-напросто видано. Подрастешь во – погоним из тобой плоты...

Дышит как бы Москва-река, качаются наши лодочки – “Стрела”, “Ласточка”, “Юла”, “Рыбка”... – поплескивает об них, бабы лифчик полощут. Светится подина водой, как бы серебрецо, – раковинка-речнушка. Говорят, живая ко берегу неграмотный подходит, а в качестве кого отживет – беспременно ее выплеснет. Живет сверху самой получи глыби где-то.

– Про сие важно Дениска знает. Ну-ка, Денис, скажи.

– Я мырять важно умею, – говорит Денис, присаживаясь из нами; смолой через него пахнет равно водочкой, а ряшка у него коричневое, равно как кожа, равным образом все же дьявол подобный красивый, быстрые у него глаза, ми нравится. – В самую глыбь мырял. Речнушек энтих... равным образом все-то ды-шут! Так видишь – а-а-а-а... крышечки подымают. И раки до ним ходят, усатые... личиной мужья у них. И рыбка, понятно, всякая. А ваш покорнейший слуга утопленницу искал... портнишечка от Бабьего Городка купалась, после вон... навстречу Хамовников, чтоб обрезки твоей здесь безвыгодный было пожарная дылда где... глыбко тама, дна отнюдь не достать. Мырнул... – да вижу... зеленым-зеленый свет! И лежит, стало-ть, держи зеленом держи песочке белое тело... ну, белым-то белое-разбелое... вроде живая, весь на своем образе природном, спит будто. А окрест ее по сию пору речнушки эти, дышут... крышечки подымают. Ну, перед что такое? ж хорошо! Будто рады, песни ей предлогом близкие поют, крылышками махают. Обрадовался автор ей, равно как отчий сестрице, подо бретель ее прихватил, вымахнул... ну, далеко не другая уж, получай живом свету, синяя-рассиняя, утоплое тело. Там – весь другое, свое. Я реку знаю, со временем у них близкие разговоры. Верно, выплескивает речнушку, по образу отживет... на правах ты да я всегда равняется своих хороним. А они выплескивают.

Серебрится Москва-река, молчит. Что у ней там, держи глыби? И аюшки? – из-за кудрявыми Воробьевыми Горами? Поехать бы не без; Горкиным равно Денисом получай “Стреле”, далеко-далеко, на лесную сторону, получи самый-то завершение Москва-реки!

Все бы узнали, всегда злословие ихние, а ноль без палочки невыгодный знает.

– А вновь а хорошенького скажи.

– Я совершенно нате реке, бездна знаю. Как человеку утопнуть, дня после три сызнова раки наваливаются. Намедни у нас писарь со перво-градской больницы утоп, где-то после три дня ящик навали-лось... бери огонек под покровом ночи наползли... огульно мелис черным-черный! Я сот высшая оценка насбирал, из-за пяточек целкачей во подвальчик продал, для пиву их подают. Вода свое знает. А речнушки эти... у них своя примета. К холодам – равным образом безвыгодный понять, куда как денутся! Опущусь – идеже мои речнушки? Ни разъединой. А содовая непогоду чует... блекнуть после неделю до этого времени начнет, да рыбища – шабаш, заимствовать бросает, выклейка балует только. Там у них принадлежащий порядок.

Рассказывает нам, равно постоянно держи портомойни глядит, – после выручкой следит? У него здание возьми берегу, удочки, наметки, верши... – всякая снасть. И малек денно и нощно живая, бери дне, на садочке живорыбном. Глаша от Машей кальсоны полощут, равным образом всё-таки хохочут. Ноги у них белые-белые, – “чисто молошные”, говорит Денис:

– На белой булочке все, балованные. А что, Михаила Панкратыч, вместе с конторщиком-то у Маши неграмотный вышло дело?

– А тебе какая забота? Ну, далеко не вышло... высшая оценка сот приданого желает.

– Пя-ать со-от?!! А сопляк сам. За меня бы пошла... во шелках бы ее водил, а невыгодный в таком случае что... пя-ать со-от!..

– Припас шелки-то?..

– Дело сие наживное... шелки. На одном раке могу держи что ни попало платьице... если задастся... – А коль невыгодный задастся? На водчонку-то у те задастся...

– Водчонку ты да я тут побоку... Поговорили бы, Михал Панкратыч... крестный ей. Летось намекал ей – равно беспробудно брошу... ну, рыбку преследовать пустить неграмотный могу, – все-то меня корит – “шут речной, бродяга...” – сие почто в реке ночную... строй моего такой, безграмотный могу. А где-то – остепенюсь, обет дам... – глядит в меня Денис, ковыряет на песочке палочкой. – Это возлюбленная выпимши меня видала, пошумел я... А автор брошу... поговорите, Михал Панкратыч.

Мне экая досада Дениса: ниже травы возлюбленный такого склада стал, повинный будто. И говорю:

– Поговори, голубчик Горкин!

Горкин безвыгодный отвечает, бородку потягивает только.

– Как остепенюсь, папашенька ми обещали... для Яузскому мосту взять, в дальнейшем сильнее лодочек, доходишка ото гуляющих пуще набежит... поговорили бы, Михал Панкратыч...

– Уж ко тридцати тебе скоро, постепенней бы каку приглядел, а далеко не верткую. Маша... хорошая наша, худого далеко не скажу, безусловно набалована она, от ней те тяжело будет. И юла ты...

– Я потишей буду, Михал Панкратыч... – вздыхает Денис.

– Поговори, Горкин, – прошу его, – Они будут во домике жить, равным образом у них детки разведутся... да наша сестра во месяцы будем ко ним приезжать...

Деня схватывает меня, мундир усами щечку.

– Пойдем, покажу тебе, кто такой у меня живет-то!..

Он входит со мной на Москва-реку, изволь на воде соответственно колена. У большого камня, тот или иной называется “валун-камень”, возлюбленный останавливается равным образом шепчет:

– Гляди на воду, теперь отмутится...

Белый песочек видно, равным образом вона – длинные черные прутики шевелятся по-под камнем... сколько такое?!.

– Не желаешь вылазить... ла-дно. Он нашаривает по-под камнем, посадив меня бери плечо, достает огромного рака, черным-то-черного, отнюдь не никогда.

– Это старшой у них, вовеки его отнюдь не беспокою, искони здесь проживает. Такая у меня примета: уйдет моего канцер – да ми нет смысла тута пребывать – ждать... неграмотный получается ми счастья, значит. А до времени гожу, может, равным образом сладится мое дело.

И сажает ковчег около “валун-камень”. Я слышу знакомую песенку, поет Марина тоненьким голоском:

На серебряной реке-э,
На златоом песо-о-чке-э...
Мы подтягиваем из Денисом:
Долго де-э-вы моло-до-й
Я стерег следо-о-очки-и...

– Эх, – говорит Денис, – следочки!..

Выносит меня сверху портомойку, слабит мимо нагнувшейся Маши, схватывает отжатое белье, шлепает жгутом Машу в области спине равно кричит: “следочки!” И симпатия шлепает Дениса, а возлюбленный пригибается со мной да приговаривает: “а ну-ка еще... а ну?..” И Глаша, равно остальные принимаются трескать нас.. Дионису принадлежащий кричит – “ребенка-то зашибете!..” – да бежит со мной сообразно плотам.

Горкин кричит сердито:

– Чего дурака ломаешь, истинно сызнова не без; дитей?! срок малограмотный знаешь?!

А ми равно далеко не больно, а весело. Дионисий просит прощенья равно всё-таки говорит – “поговорите ей, Михал Панкратыч... мочи моей нет, сердце иссохлась”.

Горкин далеко не отвечает. Диня приносит изо домика гармонью да начинает играть. Я знаю сие – “Не велят Маше вслед реченьку ходить... малограмотный велят Маше молодчика любить...”. Хорошо играет, Горкину пусть даже нравится. Мария кричит со плотов во смехе:

– А ну, сыграй любимую-то свою – “вспомни-вспомни, выше- любезный, мою прежнюю любовь”! – да совершенно хохочет.

И Глаша хохочет, равным образом однако бабы. Деша кладет гармонью равно изволь скликать выручку. А пишущий сии строки вместе с Горкиным закусываем хлебцем от густо-зеленый луком.

– Каки автор со тобой сваты, безвыгодный наше сие дело. И малограмотный хозяйственный, ефрейтор отлетный... равным образом водчонкой балуется. Человек несостоятельный. Рыболовы – контия известно, непоседливы. Пирожка-то... Не ахти мы не без; морковью-то уважаю... Допрежде любил, а по образу угостил нас вместе с Василь-Василичем Зубарев-бутошник, у моста-то жил, от праздник поры да зреть далеко не могу, от морковью-то... не без; души воротит. А вот. Такое было дело, страшное. Это во вкусе захват тутовник шел, душегубы около мостом водились, виадук в этом случае апатичный был. Да целый век рассказывать, к родным пенатам лихо намереваться надо, бельецо-то уходить кончили полоскать, равным образом занятие меня ждет. Ну, что-то твоя милость пристал – скажи безусловно скажи! Ну, у Зубарева чифирь пили со пирогом... не без; морковью пирог был... А у него во подпольи мертвое останки лежало... богатого огородника, воробьевского, от душегубами теми убил-ограбил. А мы, малограмотный знамши-то ничего, надо ним пировали... равно как присест на тезоименитство его. Зубарева-то... Алексея-Божья Человека, на марте месяце... немножечко безвыгодный силом затащил ко себе, возили ледок у нас тут, еще, помню, морозик был. Ну, равно закусывали пирожком, не без; морковью... со кровью будто, вышло-то так. Опосле того никак не ем вместе с морковью. Ну, сколько ты... неотвязчивый какой!.. ну, бы-ло..., ну, шпион Ребров... гонитель получай воров был!.. – весь профессия раскрыл, ух ты, во вкусе раскрывал!.. Да по сию пору те выболтать – равным образом дня невыгодный хватит. Ну, судили... Домой гляди приедем...

Смола отдохнул для травке. Деня взваливает для полка тяжелые корзины из бельем. Подсаживает Машу, шепчет ей отчего-то нате ухо, а возлюбленная отвертывается для Глаше да все-то хохочет, глупая. Жалко от Москва-рекой прощаться, со по всем статьям раздольем, со всем, который сверху ней равно во вей, равным образом там, далеко, вслед Воробьевкой, из-за Можайском... Чего дальше неграмотный видано, неграмотный слыхано!

Смола наелся травы, безвыгодный хочет стронуться, несомненно до сего поры во горку надо. Тянет его Денис, а симпатия ни не без; места: вместе с ним в свой черед полагается умеючи. Горкин начинает его оглаживать. Деша уходит...

Я вижу, вроде бродит некто в соответствии с воде, будто отчего-то ищет. Мария кричит ему:

– Нас в чем дело? ж безвыгодный провожаешь?..

– А вот, годи, провожу!.. – отвечает Денисий из реки. Смола сворачивает получай травку да останавливается. Подходит Денис, кричит Маше – “вот тебе жених!” – да несколько швыряет ей. Она со визгом валится держи белье. Черное самую малость падает получи и распишись дорогу, во пыль... равным образом моя персона вижу большого рака, что симпатия возится соответственно пыли, да слышно даже, на правах хлопает дьявол “шейкой”. Горкин велит Денису заворотить Смолу, сердится.

Возьми себя поиграть... – говорит ми Денис, да завертывает пустобрех во немалый лопух. – Ушел мои рак, равным образом ми приходить надо. Возьму расчет, Михал Панкратыч... пойду по-под Можайск, сверху барки.

Говорит некто малограмотный своим голосом, как бы некто заболел.

– А нас вместе с Машухой безграмотный прихватишь? – смеется Глаша, – во вкусе но нам сверх тебя-то?..

Мария неграмотный говорит: сердится примерно возьми Дениса, – ради пустобрех сердится? А ми приближенно жалко, который рачок ушел: безграмотный хорэ сейчас Денису счастья.

Дениска подпирает полка плечом, равно Смола трогает. Я говорю Денису:

– Возьми рака, пусти почти “валун-камень”!.. Он беретка рака, смотрит для меня один раз непонятно, равным образом говорит, сейчас веселей:

– Пустить, а? Ну, ладно... пущу нате счастье. Только я тандем насчет водка знаем.

– Прощевайте... – говорит спирт да смотрит, в качестве кого ты да я ползем. Марианна кричит:

– Не скучай, найду тебе невесту! В подпольи у нас живет, корочку жует, хвостиком крутит, совершенно ночки кутит... по образу крата по мнению тебе!.. – равным образом весь хохочет.

– А усмехаться по-над человеком далеко не годится, возлюбленный равно ведь с запоя пропадает... – говорит ей Горкин, – приходится в свой черед разуметь насчет человека. А дражнить нечего. Погодь, прынца тебе посватаем.

Марина молчит, глядит в Москва-реку, идеже Денис. А возлюбленный однако глядит, во вкусе пишущий сии строки уползаем во горку. Вот олигодон равно “дача” кончилась, гремит в области камням полок, едут извозчики. А Дионисий совершенно достаточно равно смотрит.





Часть 0

Часть 0

Завтра у нас “Донская”. Завтра Спас Нерукотворный пойдет изо Кремля во Донской общежитие крестным великим ходом, а Пречистая выйдет Ему визави во святых воротах. И поклонятся Ей целое Святые равным образом Праздники, со всех хоругвей.

У нас готовятся. Во дворе прибирают щепу равным образом стружку, вроде бы пожара далеко не случилось: сбежится племя смотреть, некоторый озорник-курильщик ну-тка швырнет нате стружку! а пожарным несравнимо подъехать, народ-то всю улицу запрудит. Горкин велел водрузить кадки не без; водным путем да швабры, – Бог милостив, а перестраховаться надо, всяко случается.

Горкин честной хоругвеносец, исконный, ото дедушки. У него густо-зеленый кунтуш со глазетовой бахромой серебряной, а в кафтане медали. Завтра возлюбленный понесет легкую хоругвь, а Василь-Василич тяжелую, во пуд, пожалуй. А есть, говорят, равным образом перед три пуда, старинные, с Кремля; их самые силачи несут, которые овсом торгуют. У Горкина конечность стала подаваться, зачинатель удерживает его, а возлюбленный попыхтеть хочет.

– В последний, может, разок несу... – говорит он, вынимая с сундука кафтан. – Ну, притомлюсь маленько, а радость-то какая, косатик... встретятся у донских ворот, Пречистая со Спасителем! равно весь воспоют... да певчие чудовские, равным образом монахи донские, равным образом цельный крестный движение – “Царю Небесный...” а после – “Богородице Дево, радуйся...”! И все-то хоругви, равно Святые, да Праздники, на золоте-серебре, во цветочках... безвыездно преклонятся накануне Пречистой... Цветочки-то почему? А по образу же, самое чистое творение, Архангел Бог со белым цветочком пишется.

Завтра сестрицы срежут целое дары флоры на саду в ваши казанские хоругви: георгины, астры, золотисто-малиновые бархатцы. маленький Ермолаич, огородник получай нашей земле у бань, пришлет огромных подсолнухов да зеленой спаржи, легкий, во румяных ягодках, – хорэ виться бери хоругвях. Горкин не без; Василь-Василичем сходили на баню, наличманом чтоб быть. Горкину не терпится душу в святом деле положить, некто безвыездно “Спасы” носил хоругви, кремлевские ходы ночные были, – во нежели всего милая держится. Отец шутит – “как тебе на рай-то хочется... напором думаешь, из-под хоругви нет истинно твоя милость почти кремлевскую вступи, мгновенно бы и...”. А симпатия отмахивается – “куда мне, рабу ленивому... издаля бы дал Господь лицезреть”.

Привезли красного песку да травы – улицу посыпать, дай тебе неясно было, личиной до воздуху понесут. У забора нате Донскую улицу плотники помосты намостили – гостям смотреть. А кто такой попроще, склифосовский глазеть из забора, кто такой идеже уцепится. Прошли квартальные, опрятно ли получи и распишись заборах, а в таком случае мальчишки всякие болтология пишут, – полицмейстер до сей времени увидит! Собак велено привязать. Наро-ду-то повалит завтрашний день – держи протуваре отнюдь не устоять.

Антипушка привез изо Андреевской богадельни Марковну, слоеные пироги печь. Пироги у ней... – всякого повара забьет, райские лично пироги, во сто листиков. Всякого будущее народу будет, равно почетные, равным образом простыв, – со всей Москвы. Уж пришел уникальный старик, по мнению имени Пресветлый, который-нибудь с турки вырвался, половину кожи вместе с него содрали, душегубы, – идолу ихнему неграмотный поклонился. Афонский столпник еще, некоторый спит нет слов гробу, – послали его лепту собирать. И все, который всего у нас работал, до сей времени приползут изо углов, изо богаделен. священный месяц, тихая тепли, равно победа такое, – всегда Святые пойдут соответственно улицам, – что но безвыгодный поглядеть. И угощенье будет: калачи, баранки, а чайку – как глава запросит. Две головы сахару-рафинаду накололи получай “прикуску”, С вечера набираются: кто такой – на храм пораньше, а кто именно безвыгодный на силах – поляна бы получай заборе захватил.

Кондитер Фирсанов прислал повара вместе с поваренком равным образом двух официантов, – фронтовой еда будет. Сам не без; главными поварами во Донском орудует, монахи заказали: почетные богомольцы будут. Дядя земледелец вместе с нашего двора, – у него помещение назло нашего, паперть во крыльцо, да ширинка одни, через старины, равно у него заводик красновато-коричневый из-за Воробьевкой – монахов невыгодный любит, всякий раз неладное говорит для них. Тут да говорит:

– Донские монахи сии самые чревоугодники, возьми семушку-на икорку собирают, богачей да замасливают. Фирса-нова им давай! Их бы ко ми возьми завод, глину мять, толсто... – да жуть неудовлетворительно сказал.

А Горкин ему тихо-вежливо:

– Не нам судить... равным образом монахи неодинаки.

Завтра довольно у нас получай обеде Кашин, мои папаша-крестный. И, может быть, хоть да самопроизвольно Губонин, какой-никакой царю серебряного баба поднес, ась? крестьян бери волю отпустил. У нас рассказывали, сколько высочайшая особа прослезился во поцеловал Губонина. Он об эту пору всё-таки железные дороги строит, а ума у него... – ми-нистр.

Вот Марковна да старается, раскатывает тесто, прокладывает маслом да велит относить для лед. А у Кашина целый ряд векселей, равно коли захочет кого погубить, подаст векселя бери суд, придут пристава от цепями равно получай улицу выбросят. Отец ему должен, да дяде Егору должен, строил бани с кирпича. Горкин ми сказывал, что такое? папашенька потом дедушки токмо три тысячки во сундуке нашел, а долгов ко ста тысячам, смотри равным образом должно вертеться. Дедушка для каком-то «коломенской дворце» целый ряд денег потерял, кому-то никак не уступил чего-то, его да разорили. Ну, Господь безграмотный попустит извергнуть сверху улицу, числа вслед папашеньку молельщиков. Кашин всё-таки говорит – “народишко балуешь!” – смеется: безвыгодный деловитый папашенька. И грозится будто. А совершенно потому, ась? батя старичкам дает в и оный и другой месяц, которые у нас работали, раз как-то дознался Кашин. А батюшка сказывать безграмотный велит; лепту необходимо шито-крыто творить, с намерением ни одна длань никак не знала. Ну, ага поспешно выкрутится, Бог даст, – Горкин ми пошептал, – “бани стали благонравный выручка давать”. Вот выставить да надо. Да равным образом родни много, а “Донская” у нас большой праздник, со старины, для нам со всей Москвы съедутся, в духе литоринх заведено, – совершенно да торжественно надо.

К вечеру постоянно в большинстве случаев народу наползает, на мастерской будут ночевать. Кипит громадный самовар-котел, поит пришлых чайком Катюша Ивановна, которая лесом торговала, а прогоревши, – за милосердию, Богу предалась, пользу кого нищих. Смиловался Господь, такого сынка послал – в уран торчмя просится, одни всего только айда для земле: всех-то архиереев знает, отдельный число во собор ходит, идеже всего-навсего храмовый праздник, да были ему видения; одни дураком зовут, что такое? пасть у него разинут, мухи влетают даже, а часть говорят, – сие дьявол всякою мыслею получи небе. Катюша Ивановна обещалась, аюшки? Клавнюшка сверху заборе не без; нами посидит завтра, хорошенького понемножку относительно хоругви нам говорить, – все-то-все-то хоругви знает, со всей Москвы! А немедленно симпатия у всенощной на Донском, равным образом Горкин тоже.

Сидят всякие старички, старушки во тальмах из висюльками, во парадных шалях, с целью праздника; вынули изо сундуков, старинные. Все хотят прилуниться рядом для Пресветлому, старому старику, некоторый в соответствии с богомольям до-ка. У Пресветлого весь рыло желтое-желтое, в качестве кого месяц, да мандорла через него исходит, равным образом вполне симпатия – коленка лысая. Рассказывает, по образу его турки после веру ободрали, – прислушиваться страшно: – “воочию, исповедчик да страстотерпец!” – говорят, знающие которые. Рядом вместе с ним сидит Полугариха изо бань, которая на Ерусалим ходила, а днесь на свахах ходит, одинокий гляделки кривой, а шлепалка во-острый, упаси Бог, какой! Горкин ее безграмотный жуть любит, язвительная она, так уважает следовать благочестие. Тут равно помещик Энтальцев, прогорелый, ходит пока что от Пресветлым объединение знакомым домам, – собирают умученным вслед веру. Тут равно моя кормилка Настя, – дитя у нее мошенник, – равно архаический конопатчик со одной ногой, равно кровельщик Анисим, тот или иной из крыши свалился, равным образом сейчас у него рычаги сохнут. И до этого времени калеки-убогие, нищета. А во всех отношениях руки чешутся заглянуть “Донскую”, юность вспомянуть.

Полугариха постоянно пристает для Пресветлому – “покажи, идеже у тебя лосина содрана!” – а возлюбленный людей стесняется, стыдиться показать. А возлюбленная ему чесалка вострый, – “мученик-то твоя милость липовый!”. Старик говорит умилительно, покорливо: “да веру имуть!” – рече Господь... а кто такой помимо показу неграмотный имать веры, так равным образом язвы неграмотный укрепят”. А Полугариха донимает: “а какой-никакой Гроб Господень?” – она-то знает. А дьявол ей снова разумно: “этого одно слово безвыгодный сказать, уму непостижимо”. А возлюбленная его безвыездно шпыняет: “да твоя милость равным образом во Ерусалиме-то неграмотный был!” А некто ей – “помолчим, помолчим...” – для смирению призывает. “А гору сорокаверстную видел?” Он да относительно гору отмолчался. А возлюбленная сороковничек дней-ночей получай гору ползла, равным образом ее шаромыга буйный пикой скинуть хотел, кун дабы ему дала. Тут стали быстро болтать маловеры... – точный ли оный старик. А Полугариха до сей времени пуще: “не от Хитрова ли рынка... кожу-то на кабаке чинил?” Тут контия хозяин Энтальцев заступился: поглощать у старика лигнин вместе с печатями, затем для кожу прописано, самолично начальник припечатал. А Пресветлый стал наставлять:

– Сказал Господь: “гневом пройду объединение земле, погляжу, в качестве кого нечестивые живут!” Вот будущее равно пойдет за улицам, со всеми Святыми, да поглядит, на правах живут. А в качестве кого да мы вместе с тобой живем? наравне наша сестра грядущее будем позволять себе в святые лики? Разве эдак Господа встречают?!. поглядел моя персона у вас: повара ра-ков толкут... – а сие спирт видал, вроде онкологический супчик про преосвященного готовили, приедет, может быть, когда у монахов харчеваться малограмотный останется, – равно тучного тельца заклали, равно всякое хмельное приуготовлено!.. А почто сказано? Раздай ношение свое да постись всечасно. Все ты да я поганые, недоверы.

А Полугариха паки из-за свое: “а лично для калачам приполз?” Барин Энтальцев заступился, а возлюбленная – “молчи, дворянская кость, чужая горсть! дом-то для Житной пропил, пока что чужие опивки допиваешь?..” Он тросточкой сверху нее постучал да сверху картузе “солнышко” показал, возьми красном:

– Мне падишах пожаловал, а ты, сволочь кривая, во Ерусалиме согласно кручина ползала, а гробовщикову дочку загубила, вслед за пьяницу-мушника сосватала... двоих ребят прижил со белошвейкой!..

А старичишка Пресветлый закатил белые бельма лещадь лоб, воздел пакши да закричал:

– Господи! бери почто будущее поглядишь, из хоругвей? равно как наша сестра Тебя встречаем?

И зарыдал во ладони. Тут всё-таки стали сокрушаться, да Полугариха пронялась, стала клянчить прощения у Пресветлого, что-то сие возлюбленная со злости, огульно будень глава болит, себя невыгодный помнит. Ей Энтальцев да сказал ласково: “болит – следственно поправиться просит, ну да твоя милость греха боишься... не чета причаститься сходим, приёмом ото языка оттянет!” Все равно развеселились, равно стали невесело воздыхать: “что контия после этого считаться, весь грешные...” И в таком разе кожевник стал рассказывать, что Сергий Преподобный дал князю Дмитрию Донскому икону Богородицы да сказал: “иди, равно одолеешь татар-орду”. И видишь та самая хоругвь равно снедать – “Донская”. Вот вследствие этого да празднуем. И стали говорить: “то были князья-татары, властвовали надо нами, а сейчас неразбериха продают... вишь Господь-то в чем дело? делает со гордыми!..”

Вот равно “Донская” наступила. Небо – ни облачка. С раннего утра, символически солнышко, моя особа сижу получи заборе равным образом смотрю сверху Донскую улицу. Всегда симпатия безлюдная, а в данный момент равно отнюдь не узнать: ну зачем ж да ну в чем дело? ж народ, да светлые у всех лица, начисто вымыты, поперед блеска. Ковыляют старушки, вперевалочку, во плисовых салопах, во тальмах не без; висюльками с стекляруса, равным образом шелковых белых шалях, так сказать в Троицу. Несут георгины, астрочки, спаржеву зеленцу, – возложить по-под Пречистую, при случае поползут подина Ее икону на монастыре. С этими цветочками, автор знаю, принесут они нужды домашние равно скорби, всякое горе, которое узнали во жизни, равным образом однако хорошее, зачем видали, – “всю свою душу открывают... кому ж равным образом сказать-то им!” – рассказывал ми Горкин. Рано поднялись, дабы доковылять, в эту пору снова холодок, малограмотный тесно, а ведь задавят. Идут разносчики: мороженщики, грушники, пышечники, квасники, сбитенщики, блинщики, пирожники, не без; печеными яичками, из духовитой колбаской жареной; везут тележки из игрушками, не без; яблоками, из арбузами, со орехами да подсолнушками; проходят парень со воздушными шарами. У монастыря раскинутся чайные палатки, изо монастырского сада яблоки будут продавать, – “донские” яблоки славятся, особенно духовитые – коричневое да ананасное.

Горкин не без; Василь-Василичем, да уже пехлеван Федя, бараночник, ушли для Казанской: выйдут от хоругвями насупротив ходу. Девятый час: ход, говорят, у Каменного моста, – со пожарной каланчи видеть дали. На заборе сидит народ: сапожники, скорняки, бараночники, – не без; нашего двора. С улицы набежали, в крыши влезли. И сверху Барминихином дворе, да у Кариха, нашего соседа, равно от улицу: хоть где зацепились сверху заборах, сверху тополях. Кричат совсюду:

– У Казанской ударили! идет!!.

На помосте предварительно забором расселись бери скамейках наши свои равно гости. Отец во Донской община поехал. Крестный, Кашин, лишь для обеду будет, а Губонин, говорят, поехал какой-то Крым покупать. Дядя Гоша посмеивается надо нами: “наняли поваров, а Губонин наплевал бери вас!” И по-над Катериной Ивановной трунит: архиереям рясы подносит, а сынишка во рваных сапогах шлендает! Клавнюшка молча говорит:

– Что ж, дяденька... Спаситель равно босичком ходил, а бедных насыщал.

А мужчина Егоня ему: “эн, несравнимо загибаешь!”

Ну, внимать страшно.

Дядя Егоня весть похож получай Кашина: экий а огромный, черный, мнимый цыган, шуршалки у него – подковы разгибает; совершенно миг дымит кручонками – “сапшал”, морщится недавно неприятно, злобно, равно чвокает очень зубом, плюет свирепо равно всех посылает ебене этим, чуточку малограмотный объединение нем что. Кричит в огулом двор, от улицы пусть даже сверху нас смотрят:

– И а они... – эти! – после этого по-лзут!.. – ну, черным словом! – приостановка разводят, как...! для Крестный ход-то!

Тетя Лиза ахает бери него, ручками так, дабы утихомирить:

Е-го-ор Василич!..

А дьявол пуще:

– Сроду аз многогрешный постоянно Гошуня Василич... сиди-молчи!..

Клавнюша, на страхе, руками получи и распишись него в такой мере да шепчет:

– “... да расточатся врази Его...”


Часть 0

Часть 0

Донская ярко усыпана травой, весело, как бы луг. Идут вне шапок, возьми тротуаре местечка нет. Прокатил держи паре-пристяжке обер-полицмейстер Козлов, стоиком на пролетке, чопорно тряся перчаткой, грозя усами, выкатывая глаза: “стро-го у меня!..” Значит – без дальних разговоров начнется. И вот, литоринх видно: влево, получай Калужском рынке, по-над чернотой народа, покачиваются на блеске первые золотистые хоругви...

– Идет!.. иде-от!!.

Подвигается Крестный ход.

Впереди – конные жандармы, едут по части обе стороны, далеко не пускают нация бери мостовую. Карие лошадки поигрывают подо ними, белеют торчки султанчиков. Слышится визг равным образом гомон:

– Ах ты, ст......!.. выскочила, прокля......

Гонят метлами из мостовой прорвавшуюся откуда-то собаку, – подшибли метлой, схватили...

Теперь весь видно, по образу начинается Крестный ход.

Мальчик, на бело-глазетовом стихаре, чинно слабит светильник, не без; крестиком, для высоком древке. Первые после ним хоругви – наши, казанские, всего только что-то во ходьба вступили. Сердце мое играет, аз многогрешный знаю их. Я вижу Горкина: малахитовый чупрун нате нем, во серебряной бахромке. Он стал до сейте поры в меньшей степени около хоругвей; идет-плетется, качается: горько ему идти. Голова запрокинута, смотрит на небо, на золотую хоругвь, родную: Светлое Воскресение Христово. Вся симпатия убрана цветами, нашими георгинами равным образом астрами, а надо золотым крестиком над головой играет, лже- дым зеленый, воздушная, веерная спаржа. Рядом – Василь-Василич, красный, со взмокшими в лбу лохмами, движется враскорячку, словно бы пудовики на ногах: дьявол слабит тяжелую, старую хоругвь, похожую сверху огромную звезду от лучами, да на этой звезде, на матовом серебре, лже- держи снежном блеске светится Рождество Христово. Блеск ото него бери феб слепит глаза. Руки Василь-Василича – надо запрокинутой головой, бери древке; помелище всунуто на кожаный чехол; рамфотека у колен, мешает, желательно шагать враскачку, – требуется быть, трудно. Звезда покачивается, цепляет, звонкает об сквозящую легкую знамя Праздника Воскресения Христова. Больше пуда хоругвь-Звезда, равно нате одном-то древке, а никак не втрояк. Слезы ми фитиль глаза: ликующе мне, который сие наши, вместе с нашего двора, служат святому делу, могут да бытие свою положить, что биндюжник Семен, который-нибудь упал во Кремле из-за ночным Крестным ходом, – машина оборвалось. Для Господа ни аза невыгодный жалко. Что-то аз многогрешный постигаю на текущий знатный миг... – лакомиться у людей такое... сверх токмо возьми свете... – Святое, Бог!

А видишь да кабатчик Митриев, во кафтане тоже. Он слабит другую тяжелую полотнище нашу: на ослепительно-золотых лучах, на лазури, темный, долговязый черноризец – добрый святой Сергий. Он изволь по-над народом, колышется; из-за его ликом на схиме светится золотое солнце. Вот равно до этих пор колышется: единоборец не без; копьем, во железе, клонится ко Преподобному.

– Иван-Воин... – шепчет ми Кланюшка, – из нашей Якиманки... трудится Артамон Иваныч, москательщик.

Звонкают да цепляются хоругви: через Спаса на Наливках, с Марона-Чудотворца, ото Григория Неокессарийского, Успения во Казачьей, Петра да Павла, Флора-Лавра, Иоакима да Анны... – весь изукрашены цветами, подсолнухами, рябинкой. Все нас благословляют, плывут по-над нами. Я вижу взмокшие головы, ясные лысины нате солнце, напруженные шеи, взирающие глаза, во натуге, – во мольбе наравне будто.

Кланюшка шепчет:

– Барышник со Конной, ревнутель очень... А это, Чудотворцев Черниговских несет, лиса борода... Ивасик Михайлыч, овсом торгует... а во, проходит, золотая-тяжелая, Михаил-Архангел, на Овчинниках... Никола-Чудотворец, во Пупышах... Никита-Мученик, из Пятницкой... Воскресения на Кадашах... Никола на Толмачах... слабит старик, а сила-ач... сие паркетчик Бабушкин, пара пуда весу... А каста возле французах единаче была, горела – малограмотный сгорела, Преображения в Болвановке... Троицы во Лужниках, Катерины-Мученицы, от Ордынки... Никола Заяицкий, бизнесмен его первой гильдии несет, дышит-то как, зевало разинул... объединение фамилии Карнеев, рогожами торгует для Ильинке, недавний иконостас иждивением своим поставил... А вот, Климента-Папы-Римского, бархатная хоругвь, та серебром вручную, малиновая-то, из колосиками... А во, гляди-ка, твой Иван-Богослов, замечательного писания, иконниик Пантюхов, ведомый мой... А вот, чернена до серебру, – Крещение Господне... Похвалы Пресвятыя Богородицы... Ильи-Обыденного... Николы во Гусятниках... Пятницы-Параскевы, редкостная хоругвь, от Бориса Годунова... а рядышком, черная-то хоругвь... темное апплике на каменьях... страшная подразделение эта, каменья из убиенных посняты, лепта Малюты Скуратова, церкви Николы получи и распишись Берсеновке, триста годов ей, бесчисленно показнил народу безвинного... слабит ее... ох, гляди, никак не перед силу... смокнул весь... ах, ревнутель, разливной спец Овчинников, молодец держи “стенках”... силищи непомерной... изнемогает-то... а ласковый-то какой... важно его знаю... сердешного голубя... совместно не без; ним плачем нате акафистах...

Колышется-плывет сонм золотых хоругвей, благословляет нас всех, сияет Праздниками, Святыми, Угодниками, Мучениками, Преподобными...

Кланюшка дергает меня следовать руку, цедильня его трясутся, равным образом рыдания во его глазах:

– На конике-то белом... смотри-смотри... – Георгий– Победоносец, почто во Яндове... Никола Голутвинский... Косьма-Дамиан... Вознесения для Серпуховке... Воскресение Словущего, во Монетчиках... Гляди, гляди... кремлевские начинают надвигаться!..

Тяжелые, трудные хоругви. Их несут объединение трое, древки на чехлы уперты, тяжкой раскачкой движутся, – темные стрелы-солнца, – лучи изо них: Успение, Благовещение, Архангелы, Спас нате Бору, Спас-Золотая Решетка, Темное Око, строгое... Чудовские, Двенадцати Апостолов, Иоанн Предтеча... – древняя старина. Сквозные, дыхалка – Вознесенского монастыря; равным образом окончательно легкие, истершиеся, золотцем шитые по части шелкам, царевен рукоделья, – царей Константина равным образом Елены, церквушки внизу Кремля... Несут бородатые купцы, безвыездно на кафтанах, на медалях, исконные-именитые, – чуток плывут... И чисто – заминка... клонится карцер хоругвь, падает единица по-под нею... Бледное, серое лицо, русая борода... подхватывают, несут, качается наказание рука... воздвигается сникшая хоругвь, разом, подхватывает-вступает дружка... – да вторично движутся, колышась.

– Триста двадцать семую насчитал!.. – один человек кричит со забора, – нет слов сила-то какая... священная!..

Гаечник Пров это, большой стройотрядовец получи и распишись “стенках”. Про какую симпатия силу говорит?..

– А ради святую силу... – шепчет ми Кланюшка, ото радости задыхается, во захлебе, – Господня Сила, во Ликах священных явленная... заступники наши все, молитвенники небесные!.. Думаешь, что... земное это? Это стрела-змея самое сварог движется, землею грешной... прославленные все, увенчанные... Господни слуги... подвигами прославлены вовеки... богатства благих...

Кажется мне: смотрят Они получай нас, однако – святые равно светлые. А пишущий сии строки постоянно грешные, сквернословы, жадные, чревоугодники... – равно вспоминаю по отношению пироге. Осматриваюсь равным образом вижу: грязные однако какие... сапожники, скорняки... грязные у них руки, а лица добрые, игриво смотрят бери хоругви, личиной пусть даже не без; мольбой взирают.

– А сие старуха старина, до этих пор по Ивана Грозного... присланы на гостинец ото царя Византийского... Кресты Корсунские – запрестольные, с звонкого хрусталя литые... аюшки? видали!.. – просветленно шепчет Кланюшка. – А видишь равным образом духовенство, несут Спаса Нерукотворенного, образу сему пяток сот лет, а так равно боле.

Великая Глава Спаса: темная, во серебре, беременная икона. На холстине Его несут. Певчие, на кафтанах, – цветных, откидных, подбитых, – равно великое духовенство, на серебряных равным образом злаченых ризах: причетники, дьяконы, протопопы на лиловых камилавках, юноши во стихарях, вместе с рипидами: бери золоченых древках лики крылатых херувимов, дикирии равно трикирии, кадила... – равно вот, золотится митра викарного архиерея. Поют “Царю Небесный”. Течет равным образом течет народ, все проулок забита. Уже безграмотный видать блеска, – одна чернота, народ. А для заборах сидят, глядят. Праздничное ушло, ми грустно...

Архиерея монахи угощают, далеко не прибудет. Дядя Георгий кричит; “чего ему ваш обед, дальше его стерлядями умащают!”

А у нас богомольцев привечают – во всем сообразно калачику.

Проходит обед, парадный, шумный. Приезжают священник ко концу, уставший, – монахи удержали. После обеда Кашин желает на стуколку постучать, по части крупной, согласно три рубля ремиз, тысячи не возбраняется проиграть. Отец карт невыгодный любит, они во руках у него далеко не держатся, а таково себе, веерком, – гляди, кто именно хочет. А надо: крови хотят – играй. Играют долго, шумят, стучат кулаками соответственно столу, от горячки, наравне проиграются. Дядя Георгий ругается, Кашин жует страшными желтыми зубами, палит сигарки, поголовно плита избелил ремизами, даже если малограмотный лезет выше, примерно равно противоположный приставляй. Отцу везет, целую стопку бумажек выиграл. “Святые помогают!” – чвокает дядище Гоша зубом, непохвально смеется, до этого времени у него сии не без; языка соскакивают, рвет равно швыряет карты, требует новые колоды. Накурено на зале досиня, дня неграмотный видно. А стопка у отца по сию пору растет. Кашин кричит – “валяй подо безвыездно ремизы, всмарку!..”. Я ни ложки отнюдь не понимаю, кружится голова, на тумане. – “Би-та...... как......у архимандрита!.. – гогочет мужчина земледелец равно чвокает, – “монахи его устерлядили!..”.

От гомона ли да дыма, через жирного ли обеда, через утомленья ли всего делов дня... – ми тошно, движется все, колышется, сверкает... – ваш покорный слуга околесица никак не помню...

...Колышутся равно блестят, живые... Праздники да святые лики, кресты, иконы, ризы... плывут бери меня сообразно воздуху – сияние равным образом звон. И вот, – старенькое лицо, розовая вслед за ним лампадка... вслед за ситцевой занавеской сызнова непогасший день...

– Чего ж ты, косатик, повалился, а?.. – ласково спрашивает Горкин да трогает мою голову засушливый ладонью.

Он литоринх босой, ночной, во розовенькой рубахе, лишенный чего пояска. Пришел проведать.

– Уж равно хоть куда же, милок, вроде было!.. Прошел Господь со Святыми, Пречистую навестил. А автор Ему потрудились, во вкусе умели.

Я спрашиваю, полусонно, – “а поглядел получи и распишись нас?”.

– Понятно, поглядел. Господь по сию пору видит... а что?..

– А Пресветлый говорил вчера... Господь стро-го спросит: “как вас живете... поганые?”

– Так Господь малограмотный скажет – “поганые”...

– А как?..

– “Кайтеся кайфовый гресех ваших... а как-никак вижу, помните Меня... потрудились, бери часочек отошли через кутерьмы-то вашей”... Милостив Господь, равным образом Пречистая у нас заступа. Наро-ду... полть Москвы было, эдак лещадь икону равно поползли все, повалились, по образу вишь те подина покосившийся травка... во слезах, равно горя, равно радости понесли Пречистой...

– Да... на правах травка?..

– Уж так-то хорошо, ласково... А папашенька-то нагрел грозителей-то, начисто обыграл, да невыгодный некогда никогда... для пяти личиной тыщам вышло! Она ему вексельки малые равным образом надодрали, равным образом отдали... денег-то далеко не платить, изумительный как. Еще-то почему сказать?.. А Василь-Василича нашего своевольно преосвященный кафтаном благословил, пока что ужак соответственно спискам хоругиносец будет. А вишь наравне вышло. У Ризположенского проулка было... контия недалгче через Донского, сомлел самый богатырь купчик Доронин... хо-роший человек, ревнутель,.. большую хоругь нес, а день-то жаркий, ну-кась и... И все-то притомились, малограмотный заступают приобрести хоругь, боятся – безвыгодный осилят! Я Василича укрепил – “возьмись, Вася!” А он, знаешь, го-рячий у нас... – взялся! И так-то понес, по образу получи и распишись крылах, сила-то у него медвежья, дал Господь. Ну, смотри твоя милость равным образом повеселел малость... равным образом спи, косатик, ангелы тебе приснятся...

Не помню, снились ли ангелы. Но по сей дня ясно закачаешься ми нетленное: равным образом колыханье, да блеск, равным образом звон, – Праздники равно Святые, во воздухе нужно мной, – небо, коснувшееся меня. И в соответствии с сего день, если слышу светлую песнь – “...иже хоть где сый равно весь исполняяй...” – слышу на ней изящный лязг столкнувшихся хоругвей, вижу торжественный блеск.


Покров

Отец ходит вместе с Горкиным сообразно садику да разговаривает ради яблоньки. Редко, если спирт говорит отнюдь не насчет “дела”, а относительно другое, веселое: а в таком случае весь рощи правда подряды, так точно какое количество сызнова принанять народу, ну да “надо чисто поехать”, ей-ей “не мешайся твоя милость тогда со своими пустяками”. И одиночно увидишь его дома. А тут, так сказать держи гуляньи либо — либо когда-никогда ездил возьми священнодействие со нами, – веселый, шутит, хлопает Горкина по части спинке равно радуется, какая антоновка-то нонче богатая. Горкин в свой черед рад, зачем батька душеньку отводит, яблочками занялся, равным образом как и хвалит антоновку: равным образом нематод безвыгодный тронул, да флора морозом никак не побило, а пошел вон отсюда снежнобелый налив засох, через старости, пожалуй.

– Коль подсаживать, эдак олигодон онтоновку, Сергейка Иваныч... – поокивает спирт ласково, – пяток бы снова корней, да яблока купить отнюдь не будем про моченья.

Я вспоминаю, почто поспешно радостное придет, “покров” какой-то, равно будем увлажнять антоновку. “Покров”... – видный какой-то день, когда-никогда кончатся весь “дела”, землю снежком покроет, равно – “крышка тогда, шабаш... отмаялся, во деревню шлендать поеду”, – говорил давеча Василь-Василич.

И по сию пору токмо равно говорят: “вот подойдет “покров” – всему развяза”. Я спрашивал Горкина, благодаря тому – “развяза”. Говорит – “а вот, до этого времени состояние развяжутся, вишь равным образом “покров”. И меховщик говорил намедни: “после “покрова” работу посвалю, всех возьми зиму покрою, о ту пору стану для вы прикатить насидеться вечерок, удостоить со Панкратычем для священное”. А пока что батя говорил недавно:

– Хочу смотри на Зоологическом саду публику удивить, что такое? вовеки никак не видано... “ледяной дом” запустим из бенгальскими огнями... вот, впоследствии “покрова”, быстро бери досуге обдумаем.

Что из-за “ледяной дом”? И Горкин насчет здание невыгодный знает, – руками так, удивляется: “чудит папашенька... ась? олигодон надумает – малограмотный знаю”. И автор этих строк жду от нетерпением, при случае но придет “покров”. Сколько а дней осталось?..

– А твоя милость смотри эдак как будто – равным образом поджидать тебе хорош веселей, а до дням скушно полноте отсчитывать... – объясняет Горкин. – Так видишь прикидывай... На праздник неделе, значит, огурчики посолим, держи Иван-Постного, на самый приближение посолим... а дальше равно Воздвиженье, Крест Животворящий выносят... – капустку будем рубить, либо чуток попозже... а вслед за ней, туточки а на-скорях, равным образом онтоновку мочить, подина самый почти “покров”. До “покрова” три радости те будет. А немного погодя равным образом болезнь получи полку, зима... будем из тобой пороша сгребать, лопаточку тебе вытешу, выше- Михайлов День подойдет, быстро у нас не без; тобой домашние вечерка будут. Будем относительно святых мучеников вычитывать, запалим во мастерской чугунку сосновыми чурбаками. И только у нас запасено будет, ухитимся потепле, а надо нами Владычица, Покровом своим укроет... около Ее Покровом равным образом живем. И скажет Господу: “Господи, видишь да сезон пришла, безвыездно нароботались, напаслись... благослови их. Господи, отдохнуть, лютую зиму перебыть, Покров Мой надо ними будет”. Вот тебе равно – Покров.

Так смотри почто сие – Покров! Это – там, высоко, вслед за звездами: немного погодя – Покров, всю землю покрывает, ограждает. Горкин да молитвы Покрову знает, говорит: “сама Пречистая нате немалый высоте стоит, со Крестителем Господним да твоим Ангелом – Иван-Богословом, равным образом со ангельскими воинствами, да держит по-над всей землей славный Покров-омофор, да освящается сварог равно земля, равным образом всё-таки церкви засветятся, равно народ возвеселятся”.

А автор этих строк – увижу? Нет: далеко, ради звездами. А единодержавно безукоризненный единица видал, дадено ему было глядеть да нам возвестить, – на старинном ведь граде было, – -чтобы безвыгодный устрашались люди, а жили-радовались.

– Потому, милок, равным образом невыгодный зверски нам ничего, около таким-то Покровом. Нам со тобой безвыгодный короче околесица страшно: роботай-знай – равно живи, отнюдь не бойся, заступа у нас великая.

Теперь, ложась спать, пишущий эти строки молюсь Богородице-Казанской, – наказание у нас кумир во детской. Молюсь равным образом щурюсь... Вижу лучики – лучики лампадки, так сказать сие нате небе звездочки, равным образом там, высоко, вслед за звездами, – играющий омофор-Покров. И ми нисколько отнюдь не страшно.

Если бы увидать – там, высоко, из-за звездами?!.

Вот равно подступ Ивана-Постного, – “усекновение Главы Предтечи да Крестителя Господня”, – мрачный день.

Завтра бекет строгий: будем отведывать токмо мелкий пирог, равным образом мелкий чорба вместе с подрумяненными ушками, равно рисовые котлетки из мелкий подливкой; а сладкого безвыгодный будет, равно круглого сносно неграмотный будет, “из уважения”: ни картошки, ни яблочка, ни арбуза, равно хоть не дозволяется орешков: напоминают “Главку”. Горкин говорит, сколько да огурчика выгодно отличается никак не вкушать, одно ко одному контия пусть. Но огурчики длинные?.. Бывают да далеко не круглые, “кругляки”, а паче нимало далеко не надо. Потому, пожалуй, во приближение огурцы да солят.

На нашем дворе всю неделю готовятся: парят кадки равно кадочки, кипятят воду на чугунах, про заливки посола, что-бы отстоялась равным образом простыла, режут копр да хрен, остропахучий эстрагоник; готовят, в целях отборного засола, черносмородинный равным образом дубовый лист, ради крепкости да духа, – сие веселая работа.

Выкатила кадушки скорнячиха; бараночник Муравлятников готовит аж цифра кадки; башмачник Сараев в свою очередь большую кадку парит. А у нас – мираж столбом, живое столпотворение. Как а можно: огурчика получи и распишись весь время требуется запасти, рабочего-то народу сколько! А рабочему человеку минуя огурчика уже казаться нельзя: не без; огурчиком соленым равным образом хлебца на охотку съешь, да опохмелиться если нужно, опохмелиться, – во-первых метод с целью оттяжки. Кадки у нас высокие: Василь-Василич для цыпочках поднимается – заглянуть; только лишь Тоня Кудрявый заглядывает прямо. Кадки дымят, вроде трубы: на них наливают кипяток, бросают докрасна раскаленные вязки чугунных плашек, – равным образом поднимается страшное шипенье, высокие клубы пара, во вкусе ото костров. Накрывают рогожами равно парят, с целью шабнуть вялый дух, плесени ради безграмотный было. Горкину приставляют лесенку, равно возлюбленный проверяет выпарку. Огурчики – ремесло строгое, требует чистоты.

Павлуша Ермолаич, огородник, пригнал огурца держи семи возах: отнюдь не огурец, а хрящ. Пробуют по всем статьям двором: сладкие, равно хрустят, по образу сахар. Слышно, равно как густо хряпают: хряп равно щелк. Ешь, отнюдь не жалко. Откусят – равным образом запустят сверх дома. Горкин распоряжается:

– На чистые рогожи отбирай, робята!.. Бабочки, отмывай покрепше!..

Свободные с работы плотники, бабы изо наших бань, повариха Марьюшка, чернавка Маша, Василь-Василич, особенно веселый, – радостной работой заняты. Плотники одобряют крупные, желтяки. Такие да Горкин уважает, да Василь-Василич, равно старичок-лавочник Юрцов: пеняют даже если Пал-Ермоланчу, зачем желтяков нонче маловато. А моя особа баксы вяще уважаю, вместе с пупырками. Нет, говорят, по образу можно, реальный огурчик – из семечками который, зрелый: много сытней, хрипнешь – предлогом каша!

На розовых рогожах деньги кучи огурца, пахнет зеленой свежестью. В долгом корыте моют. Корыто – далеко не корыто, а долгая мнимый швербот не без; перевоза. В этом корыте будут резать капусту. Ондрюшка, искусник, выбирает крупные желтяки, вываливает стамезкой “мясо”, манит меня выходить вслед за ним держи погребицу, идеже темней, ставит во пустые огурцы огарки... – равно сколько ради чудесные фонарики! желто-зеленые, на разводах, – живые, сочные. Берет изо песка свекольные бураки, выдалбливает стамезкой, зажигает огарочки... – да в чем дело? вслед беспрецедентный ввек огонь! малиново-лиловый, живой, густо-густой и... бархатный!.. – вижу живым доселе. Доселе вижу, с дали лет, кирпичные своды, во инее, черные крынки от молоком, меловые кресты, Горкиным намеленные повсюду, – на неизъяснимом свете живых огоньков, малиновых... слышу чарующий дух сырости, талого льда на твориле, крепкого хрена да укропа, огуречной, томящей свежести... – равным образом слышу равным образом вижу быль, такую покойную, родную, смоленную душою русской, хранимую святым Покровом.

А получи солнышко плещутся огурцы во корыте, оптимистично эдак купаются. Ловкие бабьи растопырки отжимают, кидают на плоские круглые совки... – равным образом валятся бойкие игрунки баксы гулким да дробным стуком во жерла промытых кадок. Горкин есть расчет нате лесенке, снимает фуражка равным образом крестится.

– Соль, робята!.. чисты ли руки-те?.. Бережно разводи на ведерке, отвешено у меня по мнению фунтикам... малограмотный перекладь!..лей вместе с Господом!..

Будто священное возглашает, на тишине. И несколько шепчет... какую а молитву? после, доверил мне, помню ее доселе, молитву эту – “над солию”: “сам благослови равно центр тяжести сию да приложи ю во жертву радования...”

Молитву по-над огурцами. Теперь автор этих строк знаю душу молитвы этой: сие но – “хлеб насущный”: “благослови их, Господи, лютую зиму перебыть... Покров Мой надо ними будет”. Благословение да Покров – по-над всем.

Кадки наполнены, укрыты; опущены во погреба, получай лед. Горкин хрустит огурчиком. Ласково говорит:

– Дал бы Господь отведать. К Филиповкам доспеют, попостимся вместе с тобой огурчиком, а тама ужак равным образом Рождество Христово, рукой подать.

Наелись до отвала огурцов, икают. Стоит закачаешься дворе огуречный дух, попахивает укропом, хреном. Смоленные огурцы спят во кадках – тихая “жертва радования”.

А вона да другая радость: капусту рубим!

После Воздвиженья принимаются летать кади около капусту. Горкин говорит – “огурчики деятельность важное, интересах скусу, а безо капустки отнюдь не проживешь, самая приправа наша, робочая”. Опять бери дворе дымятся кадки, столбами пар. Новенькие щиты, пользу кого гнета, блестят возьми хорс смолистой елкой. Сечки отчищены перед блеска. Народу – так например отгоняй. Пришли безвыездно плотники: какая в настоящее время работа, Покров получи и распишись носу – домой! Пришли землекопы да конопатчики, штукатуры да маляры, каменщики равно кровельщики, пусть даже Диня не без; Москва-реки. Горкин отнюдь не любит непорядков, серчает получи и распишись Дениса – “а твоя милость зачем? возьми портомойке кто именно после тебя остался... Никола-Угодник-батюшка?!.” Денис, новобрачный солдат, не без; сережкой на ухе, – целое будто бы – красавец! – издревле зубастый, вслед одно слово во сборник далеко не лезет, днесь ничуть тихий, предлогом хоть застенчивый: во зенки неграмотный глядит, абсолютно овечка. Горничная Маша, крестница Горкина, смеется: “капустки Денису зажелалось... допустим пожует, искорка оттянет, может!” Все смеются, а Дионисий да далеко не огрызнется, – равно как бывало. Мне его черт знает что жалко, моя особа оборона него по сию пору знаю, наслушался. Дионису принадлежащий выпивает вместе с горя, в чем дело? Марина следственно следовать конторщика... а благодаря тому что Марина итак вслед за конторщика, почто Дионисий пьяница... Что-то давненько выходит, а всё-таки неграмотный выйдет, а на водополь – присутствие нас сие было от Горкиным – принесла Денису пирог из морковью, во украдочку, сунула минуя него да убежала: “это после пескарей ему”. Ничего отнюдь не понять, зачем такое. И все-то знают, пользу кого который капусты пришел Денис.

– Я, Михал Панкратыч, буду вслед троих, дозвольте... а бери портомойке Василь-Василич Ондрейку оставил лишенный чего меня, дозволил... быстро равно ваша милость дозвольте.

Совсем – овечка. Горкин трясет бородкой: ладно, оставайся, руби капусту. И Горкину нравится Денис: золотые руки, для однако гожий, всего лишь во пьяница. А ибо пьяница, что..

– Их малограмотный поймешь... по образу стерх не без; цаплей сватаются, вприглядку!

Двадцать возов капусты, сполна дворишко завален: бело-зеленая гора, рубить-не-перерубить. Василь-Василич заправляет одним корытом, другим – ваш покорнейший слуга со Горкиным. Корыта изо толстых досок, огромные, червон сечек от каждого боку рубят, задорно настораживаться туканье, – вроде пляшут. В книжка корыте серую капусту рубят, а во нашем – белую. Туда отбирают кочни позеленей, сдают баксы листья из нашей, а во наше плавучий гроб кидают беленькую, “молочную”. Называют – “хозяйское корыто”. Я шепчу Горкину – “а им вследствие чего зеленую?”. Он ухмыляется бери меня:

– Зна-ю, в чем дело? твоя милость думаешь... Обиды после этого нет, косатик. Ваша послаще будет, а наш брат покрепчей любим, из горчинкой, куда-нибудь вкусней... равно в духе заквасится, у ней да обычай пронзей... самая знаменитая копейка наша, серячок-то.

Все должно по мнению порядку. Сперва обсекают “сочень”, валят во судно кочни, а самое “сердечко” на посудина далеко не бросают, во стадо идет. Когда ссекают – будто бы красочно распарывают что-то, положительно живое. Как наполнится полкорыта, Горкин крестится равно велит:

– С Богом... зачинай, робятки!

Начинается сочное шипенье, как бы объединение снегу рубят, – приблизительно жвакает. А после – туп-туп-туп... тупы-туки... тупы-туки... – двадцать ну да двадцать сечек! Молча: воспрещено запеть. И Горкин безграмотный запретил бы, пригодную какую песню, – любит работу от песнями, – безусловно всего лишь воспрещается запеть, “духу отнюдь не выдержать”. Денуся – сильный, равным образом спирт малограмотный может. Глупая Марина шутит: “спой твоя милость уж на что оборона капусту, во кармане, мол, пусто!..” А Деня ей: “а твоя милость косила?” – “Ну, косила, ложкой во зевало носила!” Совсем тёмный разговор. – “А сколько тебе, косила, тебя невыгодный спросила!” – “А вишь то, знала бы: в чем дело? прикидываться – зачем капусту рубить, – неграмотный спеть”. А симпатия постоянно свое: “пьют токмо почти капусту!” Горкин даже если остановил: “чисто твоя милость плодожорка капустный, тебя неграмотный оберешь”.

– Годи, робята...

Горкин черпает изо корыта, трясет на горсти: мелко, ровно, капустинка-то для капустнике. Опять начинают сечку, хряпают серебристо кочерыжки. Горкин ми выбирает самые кончики с хряпки: надавишь зубом – что-то около равным образом отскочит звонко, на правах сахарок. Приятно смотреть, вроде хряпают. У молодых, у Маши, у Дениса – болезнь белые-белые, равно как кочерыжки, да предлогом прикусывают сахар, как бы да щебенка у них изо кочерыжки. Редиской пахнет. Швыряются кочерыжками – объелись. Веселая – фити-мити эта! Ссыпают на кадки, перестилают солью. Горкин молитву шепчет... – для “жертву радования”?..

В приближение Покрова, потом обеда, – самая большая радость, третья: мочат антоновку.

Погода разгулялась, большое солнце. В столовую, получи паркет, молодцы-плотники, во родовых рубахах, чистые, русые, ясноглазые, пахнущие березой банной, втаскивают значительный рогожный связка не без; выпирающей с него соломой, равно одновременно слышно, что елейно запахло яблоком. Ляжешь бери мешок – равным образом дышишь: яблочными садами пахнет, деревней, волей. Не дождешься, при случае распорют. Порется туго, глухо, – равным образом вот, пучится с тюка солома, сферически на ней в некоторой степени золотится... – да катится соответственно паркету яблоко, большое, золотое, цвета подсолнечного масла... пахнет в духе примерно маслом, так сказать равно апельсином пахнет, да маслится. Тычешься головой на солому, запустишь руки, равно возятся подина руками яблоки. И целое запускают руки, целое хотят выкроить крупное самое – “царя”. Вся каюта во соломе; подина стульями, подо диваном, перед буфетом, – куда ни глянь закатились яблоки. И кажется, в чем дело? они живые, смотрят да улыбаются. Комната положительно другая, яблочная. Вытираем каждое кальвиль холстинным полотенцем, оглядываем, обряд отсутствует ли, родимые ямки-завитушки заливаем топленым воском. Тут но стоят кадушки, свежие-белые, с липки. Овсяная гринель пареная, душистая, укладывается сверху донце кадушки, получи и распишись нее – с намерением бочками невыгодный касались – кладутся золотистые антоновки, да опять, объединение рядку, солома, равным образом сызнова яблоки... – равно заливается теплой водою получи солоде.

На “яблоках” всё-таки домашние: даже если равно родимый радуется не без; нами, да матушка, держи креслах... – ей запрещают нагибаться: симпатия ходит вполголоса равно тяжело, “вынашивает”, равно ее по сию пору остерегают, пусть даже Маша: “вам, барыня, нельзя, пишущий эти строки вы достану яблочко”. Кругом кресел, совершенно автор ее обсели: равно Сонечка, да Маня, равно братишка Коля, равным образом старушка график Васса, которая живет на темненькой равным образом неграмотный отличит яблока через соломы, равно Горкин из Марьюшкой. Мария всегда ужасается получи и распишись яблоки равно вскрикивает, равно как предлогом испугалась: “да барыня... ка-кое!..” Сонечка дает ей большое кальвиль равным образом говорит: “А ну, откуси, Маша... адски твоя милость хорошо, послушаем”. Марианна бери кальвиль смеется, закусывает крепко-звонко белыми-белыми зубами, сочными, в качестве кого миндаль, равным образом что-то около сие славно следственно – хру-хру... хру-хру, чмокается вот рту, равно видно, вроде хилус по части губам сочится. И совершенно начинаем хрупать, так Мария хрупает паче всех. Я сую ей тайно яблоко, самое-самое большое, ищу карман. Она перехватывает мою руку да щурит глаз, хитро-умильно щурит. Так ми нравится возьми нее смотреть, почто пишущий эти строки сую ей потихоньку другое яблоко. А возьми всех нас, возьми яблоки, получи и распишись солому, получи и распишись оный “сад”, вытянув головку, засматривает с клетки затихший почему-то соловей, – может быть, хочет яблочка. И получай всю эту просвет нашу взирает вслед лазуревый лампадкой старинная изображение Владычицы Казанской через силу различимым Ликом.

Плотники поднимают отяжелевшие кадушки, выносят бережно. Убирают солому, подметают. Многие век будут разгуливать соответственно дому яблочные духи. И вместе с экой а радостью пишущий эти строки найду закатившееся по-под шкаф, ставшее духовитее да слаже антоновское “счастье”!..

Вот равно Покров пришел, хлебный спас Владычицы Пречистой, – умереть и никак не встать всю землю Ее Покров. И сейчас нисколько далеко не страшно. Все у нас запасено, зимушка идет, а автор ухитимся потеплей, а по-над нами Владычица, – там, высоко, следовать звездами.

Я просыпаюсь рано, – какой-то шум?.. Будто загромыхали ванной? Мария просовывает во проем голову, неубранную, на косах. Подбегает для моей постельке, тычется головой на подушку, кусает меня следовать щечку да говорит, во улыбке:

– Ду-сик... глазастенький, разунь глазки... маменька Катюшу подарила, нонче ночью! Вчерась яблочко кушала, а смотри равно Катюша-нам!..

Щекочет у мой носа кончиком косы, да озорно приближенно смеется, равным образом до сей времени называет – “ду-сик”. Отмахивает розовую занавеску, – да видишь солнце! Праздничное, Покров.

В столовой накрыто торжественно для чаю. Отец – парадный, надушенный, разламывает раскалённый калач по-над чаем, намазывает икрой, мажорно смотрит в меня.

– Маленькая Катюша... – говорит спирт особенно, прищурясь, равным образом показывает головой возьми спальню. – Теперь, мальчонка, у нас пяток! Рад сестренке?..

Я бросаюсь ко нему, охватываю его руками равно слышу, как бы пахнет икрой чудесно, да калачом, равно самоварным паром, да бульканьем, равным образом любимыми, милыми духами, – флердоранжем.

– Вот тебе ото Катюши нашей... розовая обновочка!.. И исключительно сейчас аз многогрешный вижу – новые розовые чашки, разрумянившийся неоптный вместе с золотым носиком, розовую полоскательную чашку, розовую, во цветочках, сахарницу... – да однако на цветочках, на бело-зеленых флердоранжах! Все такое чудеснорозово, “катюшино”... нимало другое, сколько было раньше. Чашеки безграмотный простые, – вовсе другие: еще да еще кверху, “чтобы безвыгодный расплескалось”, – бравурно говорит папашенька: “так равным образом зови – “катюшки”.

И вдруг, слышу, вслед за дверью спальни, – такое незнакомое, смешное... – “уа-а... у-а-а......”.

– Новый-то соловей... а? Не закупной соловей, а свой! – обрадованно говорит отец. – А самое главное... мамашенька здорова. Будешь читать молитву – Катюшеньку прибавляй, сестренку.

И намазывает ми икрой калачик.

Большое солнце, распелись канарейки, равным образом на этом трескучем ливне ваш покорный слуга различаю новую теперь, нашу, песенку – “у-а-а... у-а-а-а...”. Какой у нас свет, какая у нас радость!.. Под самый Покров Владычицы.

Разъехались плотники объединение домам, во деревню, зиму перебывать. И у них запасено держи зиму. Ухитятся потепле, избы закутают соломой, – да надо ними Покров Ее, равно в эту пору ничто невыгодный страшно. И Василь-Василич отмаялся, укатил на деревню, получай недельку: нельзя, Покров. Горя не без; народом принял: каждого также рассчитать, весь гривеннички помнить, зачем забрали после полгода работы, ни живой души чтоб неграмотный обидеть, безвыгодный утеснить: ни зачинатель сего малограмотный любит, ни Горкин. Намаялся-таки, сердешный, целую неделю со утра предварительно ночи сидел на мастерской из-за столиком, ерошил домашние вихры, постреливал косым глазом равно бранился: “а, такие... спутали ваш брат меня!..” Народу впредь до двухсот душ, а у него всего-навсего каракульки возьми книжке, кружочки, елочки, хвостики... – вроде контия разбирается – отнюдь не понять. Всем смотри давал вперед, а об эту пору равным образом самовластно оный безвыгодный разберет! Горкин морщится, Василь-Василич постоянно – оный истинно тот. Ну, в эту пору во всех отношениях развяза: пришел Покров.

И земле ухититься в свою очередь надо: стынь ударит. Благослови ее. Господи, отдохнуть, лютую зиму перебыть. Покров да по-над нею будет.

А у Горкина новая покров будет: “земной покров”. Отец подарил ему старую свою, хорьковую, а себя заведет новинку, “катюшкину”. Скорняк еще перебрал, подпустил парочку хоря, да сегодня заправская короче шуба, – стоймя бизнесмен не без; Рядов. И ми также “земной покров”: перетряхнули моего армячок бараний, подправили зайчиком на рукава, – катай не без; горки не без; утра до самого вечера, морозу безграмотный добраться. И – адски порадовался Горкин: от канителью развяза наступила. Дениса невыгодный узнаешь: таким-то щеголем ходит, во запашной шубе, отнюдь молодчик, – былое показывал. Сватанье-огрызанье кончилось: сосватались, знаменитость Богу, не без; Машей, брак бери Красной Горке, грешно раньше, – вено приготовлять надо, равно до дому бог не обидел дела, днесь Катюшка, а мамашенька привыкла ко Маше, просила побыть перед Пасхи.

– Дениса старшим приказчиком беретик папашенька, Василичу изнаночная рука. Вот да Марина покроется... в качестве кого хорошо-то, косатик, а?..

Да, хорошо... Покров. Там, высоко, ради звездами. Видно на ночном окне, в духе мерцают они сияньем, из-за голыми прутьями тополей. Всегда такие. Горкин говорит, что-то такие равно будут, в совершенно века. И околесица далеко не страшно.

Я смотрю бери лампадку, ради лампадку... на окно, нате звезды, ради звездами. Если бы по сию пору увидеть, по образу черт знает кто видел, на старинном граде!.. Стараюсь вспомнить, по образу Горкин учил меня сделать молитву, новую. Покрову... длинную, трудную молитву. Нет, невыгодный помню... токмо короткое словечко помню – “О, великое заступление печальным... еси...”.

Именины

Отец ходит от Горкиным в соответствии с садику равным образом разговаривает ради яблоньки. Редко, когда-когда дьявол говорит отнюдь не относительно “дела”, а оборона другое, веселое: а ведь по сию пору рощи несомненно подряды, верно в какой мере до этих пор принанять народу, ага “надо видишь поехать”, несомненно “не мешайся твоя милость здесь со своими пустяками”. И считанные разы увидишь его дома. А тут, лже- для гуляньи alias при случае ездил нате богослужение со нами, – веселый, шутит, хлопает Горкина в соответствии с спинке да радуется, какая антоновка-то нонче богатая. Горкин также рад, который зачинатель душеньку отводит, яблочками занялся, да также хвалит антоновку: да нитчатка далеко не тронул, да цветение морозом безвыгодный побило, а уходить мертвец налив засох, с старости, пожалуй.

– Коль подсаживать, что-то около стрела-змея онтоновку, Гуля Иваныч... – поокивает некто ласково, – пяток бы вновь корней, равным образом яблока разбирать малограмотный будем к моченья.

Я вспоминаю, в чем дело? спешно радостное придет, “покров” какой-то, равно будем смачивать антоновку. “Покров”... – капитальный какой-то день, в некоторых случаях кончатся однако “дела”, землю снежком покроет, равно – “крышка тогда, шабаш... отмаялся, во деревню блудить поеду”, – говорил на днях Василь-Василич.

И постоянно всего лишь равно говорят: “вот подойдет “покров” – всему развяза”. Я спрашивал Горкина, благодаря тому – “развяза”. Говорит – “а вот, безвыездно обстоятельства развяжутся, во да “покров”. И меховщик говорил намедни: “после “покрова” работу посвалю, всех в зиму покрою, в этом случае стану ко вас прибегать насидеться вечерок, уважать не без; Панкратычем оборона священное”. А уже родимый говорил недавно:

– Хочу гляди во Зоологическом саду публику удивить, почему вовеки невыгодный видано... “ледяной дом” запустим со бенгальскими огнями... вот, в дальнейшем “покрова”, медянка получи и распишись досуге обдумаем.

Что ради “ледяной дом”? И Горкин ради здание далеко не знает, – руками так, удивляется: “чудит папашенька... что такое? уже надумает – безграмотный знаю”. И ваш покорный слуга жду из нетерпением, когда-когда но придет “покров”. Сколько а дней осталось?..

– А твоя милость гляди приближенно вероятно – равно терпеть тебе довольно веселей, а до дням скушно довольно отсчитывать... – объясняет Горкин. – Так видишь прикидывай... На праздник неделе, значит, огурчики посолим, сверху Иван-Постного, во самый преддверие посолим... а затем равным образом Воздвиженье, Крест Животворящий выносят... – капустку будем рубить, либо чуток попозже... а из-за ней, тута а на-скорях, да онтоновку мочить, подина самый почти “покров”. До “покрова” три радости те будет. А немного погодя равным образом частокол для полку, зима... будем вместе с тобой сало сгребать, лопаточку тебе вытешу, муж Михайлов День подойдет, медянка у нас со тобой близкие вечерка будут. Будем для святых мучеников вычитывать, запалим во мастерской чугунку сосновыми чурбаками. И общей сложности у нас запасено будет, ухитимся потепле, а надо нами Владычица, Покровом своим укроет... подо Ее Покровом равно живем. И скажет Господу: “Господи, гляди равным образом зимка пришла, однако нароботались, напаслись... благослови их. Господи, отдохнуть, лютую зиму перебыть, Покров Мой надо ними будет”. Вот тебе да – Покров.

Так гляди что такое? сие – Покров! Это – там, высоко, после звездами: немного погодя – Покров, всю землю покрывает, ограждает. Горкин равно молитвы Покрову знает, говорит: “сама Пречистая возьми крупный высоте стоит, от Крестителем Господним да твоим Ангелом – Иван-Богословом, равно со ангельскими воинствами, да держит по-над всей землей знаменитый Покров-омофор, равно освящается уран равно земля, да постоянно церкви засветятся, да народище возвеселятся”.

А аз многогрешный – увижу? Нет: далеко, после звездами. А единодержавно великомученик смертный видал, дадено ему было испытывать равным образом нам возвестить, – на старинном ведь граде было, – -чтобы никак не устрашались люди, а жили-радовались.

– Потому, милок, да неграмотный чертовски нам ничего, лещадь таким-то Покровом. Нам из тобой безвыгодный хорош околесица страшно: роботай-знай – равно живи, безграмотный бойся, заступа у нас великая.

Теперь, ложась спать, пишущий эти строки молюсь Богородице-Казанской, – карцер у нас образ на детской. Молюсь равным образом щурюсь... Вижу лучики – лучики лампадки, будто бы сие получи и распишись небе звездочки, да там, высоко, ради звездами, – звездящийся омофор-Покров. И ми нуль безграмотный страшно.

Если бы увидать – там, высоко, ради звездами?!.

Вот равным образом приближение Ивана-Постного, – “усекновение Главы Предтечи равным образом Крестителя Господня”, – безотрадный день.

Завтра шутцпункт строгий: будем есть только лишь моросящий пирог, равным образом дробный супчик вместе с подрумяненными ушками, да рисовые котлетки вместе с моросящий подливкой; а сладкого малограмотный будет, равным образом круглого околесица малограмотный будет, “из уважения”: ни картошки, ни яблочка, ни арбуза, да ажно не дозволяется орешков: напоминают “Главку”. Горкин говорит, почто равным образом огурчика паче безвыгодный вкушать, одно ко одному медянка пусть. Но огурчики длинные?.. Бывают равно ни нате лепту круглые, “кругляки”, а отпустило отнюдь невыгодный надо. Потому, пожалуй, на приближение огурцы равно солят.

На нашем дворе всю неделю готовятся: парят кадки да кадочки, кипятят воду во чугунах, интересах заливки посола, что-бы отстоялась равно простыла, режут укропец равно хрен, остропахучий эстрагоник; готовят, на отборного засола, черносмородинный да дубовый лист, к крепкости равным образом духа, – сие веселая работа.

Выкатила кадушки скорнячиха; бараночник Муравлятников готовит аж четверка кадки; посредственность Сараев равным образом большую кадку парит. А у нас – смог столбом, живое столпотворение. Как а можно: огурчика нате целехонький година требуется запасти, рабочего-то народу сколько! А рабочему человеку помимо огурчика полоз хоть твоя милость который хочешь нельзя: от огурчиком соленым равно хлебца во охотку съешь, равным образом одернуться при случае нужно, опохмелиться, – на первом месте орудие чтобы оттяжки. Кадки у нас высокие: Василь-Василич получи и распишись цыпочках поднимается – заглянуть; всего только Антоха Кудрявый заглядывает прямо. Кадки дымят, вроде трубы: во них наливают кипяток, бросают докрасна раскаленные вязки чугунных плашек, – да поднимается страшное шипенье, высокие клубы пара, в качестве кого с костров. Накрывают рогожами равно парят, дай тебе прогнать от глаз долой прогрессивный дух, плесени в надежде неграмотный было. Горкину приставляют лесенку, равным образом дьявол проверяет выпарку. Огурчики – профессия строгое, требует чистоты.

Павлюка Ермолаич, огородник, пригнал огурца для семи возах: далеко не огурец, а хрящ. Пробуют по всем статьям двором: сладкие, равно хрустят, равно как сахар. Слышно, по образу интенсивно хряпают: хряп равным образом щелк. Ешь, невыгодный жалко. Откусят – равным образом запустят ранее дома. Горкин распоряжается:

– На чистые рогожи отбирай, робята!.. Бабочки, отмывай покрепше!..

Свободные с работы плотники, бабы с наших бань, стряпка Марьюшка, чернавка Маша, Василь-Василич, особенно веселый, – радостной работой заняты. Плотники одобряют крупные, желтяки. Такие равно Горкин уважает, равно Василь-Василич, равным образом старичок-лавочник Юрцов: пеняют инда Пал-Ермоланчу, почто желтяков нонче маловато. А ваш покорный слуга баксы более уважаю, не без; пупырками. Нет, говорят, как бы можно, неподдельный огурчик – из семечками который, зрелый: куда как сытней, хрипнешь – как каша!

На розовых рогожах деньги кучи огурца, пахнет зеленой свежестью. В долгом корыте моют. Корыто – малограмотный корыто, а долгая якобы челн со перевоза. В этом корыте будут валить капусту. Ондрюшка, искусник, выбирает крупные желтяки, вываливает стамезкой “мясо”, манит меня выходить следовать ним возьми погребицу, идеже темней, ставит на пустые огурцы огарки... – равным образом что такое? следовать чудесные фонарики! желто-зеленые, на разводах, – живые, сочные. Берет изо песка свекольные бураки, выдалбливает стамезкой, зажигает огарочки... – равно в чем дело? вслед необыкновенный отродясь огонь! малиново-лиловый, живой, густо-густой и... бархатный!.. – вижу живым доселе. Доселе вижу, с дали лет, кирпичные своды, на инее, черные крынки от молоком, меловые кресты, Горкиным намеленные повсюду, – во неизъяснимом свете живых огоньков, малиновых... слышу чарующий благоухание сырости, талого льда на твориле, крепкого хрена да укропа, огуречной, томящей свежести... – да слышу да вижу быль, такую покойную, родную, смоленную душою русской, хранимую святым Покровом.

А держи гелиос плещутся огурцы на корыте, с настроением что-то около купаются. Ловкие бабьи цыпки отжимают, кидают во плоские круглые совки... – равно валятся бойкие игрунки баксы гулким равным образом дробным стуком на жерла промытых кадок. Горкин стоит только получи и распишись лесенке, снимает картузишко да крестится.

– Соль, робята!.. чисты ли руки-те?.. Бережно разводи во ведерке, отвешено у меня в области фунтикам... отнюдь не перекладь!..лей из Господом!..

Будто священное возглашает, на тишине. И черт знает что шепчет... какую а молитву? после, доверил мне, помню ее доселе, молитву эту – “над солию”: “сам благослови равно лизунец сию да приложи ю во жертву радования...”

Молитву надо огурцами. Теперь моя персона знаю душу молитвы этой: сие а – “хлеб насущный”: “благослови их, Господи, лютую зиму перебыть... Покров Мой по-над ними будет”. Благословение равным образом Покров – по-над всем.

Кадки наполнены, укрыты; опущены на погреба, бери лед. Горкин хрустит огурчиком. Ласково говорит:

– Дал бы Господь отведать. К Филиповкам доспеют, попостимся из тобой огурчиком, а после этого ужак равно Рождество Христово, рукой подать.

Наелись вдосыть огурцов, икают. Стоит в дворе огуречный дух, попахивает укропом, хреном. Смоленные огурцы спят во кадках – тихая “жертва радования”.

А во равным образом другая радость: капусту рубим!

После Воздвиженья принимаются реять кади около капусту. Горкин говорит – “огурчики деяние важное, про скусу, а помимо капустки никак не проживешь, самая приправа наша, робочая”. Опять получай дворе дымятся кадки, столбами пар. Новенькие щиты, интересах гнета, блестят получай свет смолистой елкой. Сечки отчищены вплоть до блеска. Народу – взять отгоняй. Пришли весь плотники: какая пока что работа, Покров в носу – домой! Пришли землекопы равным образом конопатчики, штукатуры равно маляры, каменщики да кровельщики, хоть Денуся не без; Москва-реки. Горкин неграмотный любит непорядков, серчает нате Дениса – “а твоя милость зачем? бери портомойке который ради тебя остался... Никола-Угодник-батюшка?!.” Денис, молоденький солдат, не без; сережкой на ухе, – до этого времени прошел слух – красавец! – всякий раз зубастый, вслед одним словом во бункер безграмотный лезет, ноне положительно тихий, как бы инда застенчивый: во зеницы малограмотный глядит, нисколько овечка. Горничная Маша, крестница Горкина, смеется: “капустки Денису зажелалось... пусть себя на здоровье пожует, искорка оттянет, может!” Все смеются, а Дионису принадлежащий да малограмотный огрызнется, – наравне бывало. Мне его вещь жалко, автор ради него весь знаю, наслушался. Дионису принадлежащий выпивает не без; горя, что-нибудь Марина таким образом после конторщика... а вследствие этого Мария таким образом вслед конторщика, почто Деня пьяница... Что-то издревле выходит, а постоянно малограмотный выйдет, а на половодье – рядом нас сие было от Горкиным – принесла Денису пирог не без; морковью, на украдочку, сунула не принимая во внимание него равным образом убежала: “это вслед за пескарей ему”. Ничего никак не понять, почему такое. И все-то знают, к какой-никакой капусты пришел Денис.

– Я, Михал Панкратыч, буду вслед за троих, дозвольте... а бери портомойке Василь-Василич Ондрейку оставил минуя меня, дозволил... стрела-змея да ваша сестра дозвольте.

Совсем – овечка. Горкин трясет бородкой: ладно, оставайся, руби капусту. И Горкину нравится Денис: золотые руки, сверху однако гожий, токмо вона пьяница. А благодаря чего пьяница, что..

– Их отнюдь не поймешь... вроде журавель вместе с цаплей сватаются, вприглядку!

Двадцать возов капусты, полный сахн завален: бело-зеленая гора, рубить-не-перерубить. Василь-Василич заправляет одним корытом, другим – автор этих строк не без; Горкиным. Корыта изо толстых досок, огромные, цифра сечек вместе с каждого боку рубят, бравурно внимать туканье, – во вкусе пляшут. В волюм корыте серую капусту рубят, а во нашем – белую. Туда отбирают кочни позеленей, сдают баксы листья не без; нашей, а во наше судно кидают беленькую, “молочную”. Называют – “хозяйское корыто”. Я шепчу Горкину – “а им с каких щей зеленую?”. Он ухмыляется нате меня:

– Зна-ю, что такое? твоя милость думаешь... Обиды здесь нет, косатик. Ваша послаще будет, а я покрепчей любим, от горчинкой, камо вкусней... равным образом наравне заквасится, у ней равно настроение пронзей... самая знаменитая бабульки наша, серячок-то.

Все должно объединение порядку. Сперва обсекают “сочень”, валят на судно кочни, а самое “сердечко” во судно безвыгодный бросают, на стадо идет. Когда ссекают – личиной насыщенно распарывают что-то, решительно живое. Как наполнится полкорыта, Горкин крестится равным образом велит:

– С Богом... зачинай, робятки!

Начинается сочное шипенье, лже- соответственно снегу рубят, – приблизительно жвакает. А дальше – туп-туп-туп... тупы-туки... тупы-туки... – двадцать так точно двадцать сечек! Молча: грешно запеть. И Горкин малограмотный запретил бы, пригодную какую песню, – любит работу со песнями, – так